Одесский обозреватель » "Культура, *Анонсы Одесса, Вечерняя Одесса, Игорь Потоцкий, Поэзия Одессы, Приморский район г. Одесса » Игорь ПОТОЦКИЙ. «Потом плыла так долго тишина…»

Игорь ПОТОЦКИЙ. «Потом плыла так долго тишина…»

3 декабря в 19 часов в легендарном кафе «ВЕЧЕРНЯЯ ОДЕССА» (у. Пушкинская, 58) состоится презентация новых книг Игоря ПОТОЦКОГО и Эллы ЛЕУС «СТИХИ. ПРОЗА. ГРАФИКА».

«ПОТОМ ПЛЫЛА ТАК ДОЛГО ТИШИНА…»

*

Весь прошлый день я ссорился с тобой
и боль свою выплескивал наружу,
но снова фортепьянною игрой
ты сердце свое бросила мне, мужу.
И ноты снова были вместо слов —
стремительные, звонкие, как трели,
и мы не говорили про любовь,
но ссориться мы больше не хотели.

Под Брамса и Шопена боль в душе
ослабла и на нет сошла неспешно.
И за полетом худеньких стрижей
следила ты, и взгляд твой был насмешлив.
И ноты снова бились, как стрижи
о небеса, не ведавшие впадин.
И вновь соединились две души
потоком нот или поющих градин.

Потом плыла так долго тишина —
тишайшая, где вымерли все звуки,
та тишина была сопряжена
с безвучною листвой, терявшей муки.
Терять и находить — вот наш удел,
вновь озарив улыбкой долгожданн¬ой
и тишину, и тот закатный день,
когда молчит устало фортепьяно.

СТРАННЫЙ СТИШОК, НАПИСАННЫЙ ЭТОЙ НОЧЬЮ

Все опять получается невзначай
и порою в кромешной тьме
голос женский меня зазывает на чай
вопреки холодной зиме.
А по городу гоголем ходит пурга,
но у снега обычный склероз,
и со мною женщина снова строга,
и доводит меня до слез.
Исчезает она, как вина стакан,
мне напрасно кровь горяча,
потому не дописан мой новый роман —
он погас во мне, как свеча.
Снег метет сквозь свет, он город покрыл
и укутал сто мостовых.
И бегу я, совсем не касаясь перил,
но отчаянье бьет под дых.
Я с зимою прошедшей теряю связь
и боюсь, что раздастся гром,
а потом исчезнет любовная связь,
как Одесса под языком.

*

Вот три дурака прошли наугад
по саду, ловя королев.
Один из них — плут, а другой — солдат,
а третий — в отставке лев.
Они ловили девиц в силки,
плетя из словес узор.
И были руки у них крепки,
но мысли — вчерашний сор.
Они дурачились вразнобой,
как умники-трепачи —
и этот маленький, и большой,
и средний в осенней ночи.
Один был весел, как адмирал,
печален другой, как министр,
а третий слишком отчаянно врал;
и каждый из них шел на риск.
Девицы им подносили себя,
даря гримасы-смешки,
да-да, себя подносили, любя,
читая плохие стишки.
И ночь крошилась, что не пустяк,
и плакал гуляка-фонарь,
и пары любили друг друга так,
как только любили встарь…

СТИХОТВОРЕНИЕ, ПОСЛАННОЕ АВТОРУ
ЛАСТОЧКОЙ Н. ИЗ ЗАГАДОЧНОЙ СТРАНЫ ИКС

Люблю сквозь тишину, отхлынувшую в полночь,
сквозь измерений тьму, не ведавших начал,
залетную пургу, пришедшую на помощь,
где ты была моей, хоть я тебя не звал.
Вот рыщет тьма кругом собакою голодной,
холодную постель ты мне согрела вмиг,
и воспарив душой, сыграла ты спокойно
мелодию, где стих свой показал мне лик.
И жизнь опять пьянит и снова до-ре-мий-на
соната, где пастух, а серый день погас,
где только ты одна, словно снаряд и мина,
а рядом твоя жизнь и чуть левее страсть.
Все горе на горе, все домыслы — в пустыне,
вещает там пророк и посохом стучит.
Все прочее с тобой мы в эту ночь отринем.
Иди быстрей ко мне, не ведая обид.
Не глюкайте, прошу, на клавиши пустые,
сверхлупые¬ слова зачем опять лепить.
Да, я люблю тебя, но только вновь прости мне,
что мне тебя любить труднее, чем забыть…

*

В казну моих воспоминаний
вошла когда-то ты давно,
и по тебе семьсот страданий,
как вороны, стучат в окно,
и вновь с чарующей походкой
в ночной ты исчезаешь мгле,
при этом улыбаясь кротко,
но, к сожалению, не мне.

*

День розовато-серый в своей печали
замер, как статуя в музее Родена,
но мы с тобою другого дня и не ждали,
ведь от других осталась только белая пена.

Пена, подрагивающая у берега жизни,
не ведающая, что за грядущею полосою,
напевающая¬, что мы все не напрасно жили
и писали в след за шумящей листвою.

А листва и сейчас поет о своем безумье,
ветер в ее косах блуждает разбойником.
Мне кажется, что я родился и умер,
чтобы ожить с тобой рядом потом спокойненько.

День розовато-серый в своей гордыне
остановился, словно бегун на финише,
а на базаре горою арбузы и дыни,
и совсем рядом орехи, хурма и финики.

Кажется, что финикийцы откуда-то прибыли,
вон паруса их лодок в порту колышутся,
а самый главный подсчитывает свои прибыли
и говорит: «Как здесь замечательно дышится!»

*

Ты не стала моей и осталась тоска,
и дышу я с трудом.
От меня ты уходишь, светла и легка,
как от молнии гром.

Пропадаешь¬ в своем слишком малом раю,
не пуская меня.
Ничего, злую песнь о тебе допою,
свою нежность тая.

Прошепчу «не люблю!» без желания жить
и вонзив в сердце шип,
но недаром весь город сегодня дрожит
и кричит, что он жив.

*

Свет пробивается сквозь порез
ночи, где мгла в квадрат
возведена,¬ где отчаянный лес,
где месяц на небе — брат.
И не унять до конца тоски,
если фонарь в хандре,
если печаль встает на носки,
как девочка на дворе.
Господи, сколько напрасных слез
выплакано. Изволь
из тысячи самых нерадостных слов
роль смастерить, как боль.
Господи, перечеркни скорей
город, море, страну,
в кромешных сумерках одолей
натянутую струну.
Снова натягивай, как колпак,
прошлых эпох грехи,
женщине подарив не пустяк —
собственные стихи.
Пусть простится вычурный стиль,
чириканье и скулеж.
Пусть, как спичка, вспыхнет: прости
вымысел, блажь и ложь!
И, уходя, не смотри назад —
там Эвридики нет.
Снова шумит не рожденный сад
триста, примерно, лет…

СТРАННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ,
ПОХОЖЕЕ НА ИМПРОВИЗАЦИЮ

Господи, вот и завертелся круг
отнюдь не гончарный — иной,
и ты на него ступила, милдруг,
а я пошел за тобой.
По скорбному полю, отвесным горам,
по трем болотам подряд
я шел за тобою и нес тарарам
бессонницы, сотню преград,
которые взял, а потом потерял —
сто призрачных крепостей.
Лица твоего светился овал,
а дальше — мир из теней.
Лицо твое, словно вторая луна,
сверкающая в небесах.
Какая грозная тишина
меня обступала в ночах!
Я столько напрасно потратил сил,
и столько кругом было мук,
но я дошел, и я покорил
необыкновенный круг.
На нем метель уплывала из рук
самой быстрой ладьей,
и разрастался один только звук —
стук сердца — и звал за собой.
Звук до сих пор, как пружина, упруг,
круг вертится, стихла боль.
На этот круг ты ступила, милдруг,
а я пошел за тобой…

*

Вот серый день, невнятный, как гудок,
что задержать тебя мне не помог,
вот серый дом и серый твой подъезд
(впервые мы поцеловались здесь).
Вот серый кот, что повесть написал,
но я, увы, ее не дочитал.
И не готов коту я дать ответ —
прекрасна эта повесть или нет.
Все серый цвет наполнил до краев —
достал до волн морских и облаков,
до этого тетрадного листа,
когда спокойно досчитал до ста,
когда потратил ровно сто минут,
чтобы найти особенный маршрут.

*

За Ван Гогом и Сезанном,
за Геверном и Боду
мчится облако сазаном
в Ботаническом саду.
И раскачивает люльку
не бродяга — домовой,
и попались вновь на клюкву
генерал и рядовой.
За Сезанном и Ван Гогом
наблюдая невзначай,
позабудь свою тревогу
и пошли к чертям печаль.
Только смутные виденья
из стремительных эпох,
восхищенье, поклоненье,
заключенье — мир не плох,
ведь недаром пишет гений
стул и бронзовый закат,
где три тысячи видений
по волне речной скользят.

18 ноября 2013 г.

Игорь ПОТОЦКИЙ


Рубрики: "Культура, *Анонсы Одесса, Вечерняя Одесса, Игорь Потоцкий, Поэзия Одессы, Приморский район г. Одесса · Метки: , , ,

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.