Одесский обозреватель » "Культура, "Общество, Людмила Владимирова, Одесса новости, Приморский район г. Одесса, Статьи об Одессе » Людмила Владимирова. О «неординарном стрит-арт объекте» в городе Одессе (Продолжение)

Людмила Владимирова. О «неординарном стрит-арт объекте» в городе Одессе (Продолжение)

Первая часть статьи «О «неординарном стрит-арт объекте» в городе Одессе»

Сегодня – 13 октября 2013 года. Ровно месяц тому назад состоялся «Оперативный центр» информационно-аналитического проекта «Рубикон» ТРК «Академия», где мы встретились с одним из инициаторов (Олег Борушко) и исполнителем (Александр Князик) «Тени Пушкина», «осчастливившей» Одессу.

Но прежде чем напомнить об их потугах убедить нас, дальтоников, в том, что черное – это белое, вернусь к полученному «документу». И, как ни жаль времени и усилий, но перепечатываю его текст, опустив обращение и вводную часть, типа: «Вы писали, не отпирайтесь…» Итак:

«Вопрос открытия в городе Одессе памятного знака «Тень Пушкина» был рассмотрен и согласован управлением архитектуры и градостроительства Одесского горсовета, управлением по вопросам охраны объектов культурного наследия Одесского горсовета, историко топонимической комиссии исполкома, в состав которой входят помимо чиновников профильных управлений, краеведы, журналисты, музейщики, ученые, представители общественности. Проект памятного знака также был согласован инспекцией по благоустройству города.

Знак был открыт в рамках проведения VI фестиваля русской поэзии и культуры «Пушкинская осень в Одессе». Реализация проекта осуществлена за средства организаторов фестиваля. Рядом с местом, где сегодня открыт памятный знак, в XIX в. располагалась гостиница Рено – адрес, по которому дольше всего проживал А.С. Пушкин во время его пребывания в Одессе. Это место знаковое в Одесской пушкинистике, однако, до сих пор оно было никак не отмечено. Установка на доме мемориальной доски с барельефом была признана специалистами нецелесообразной, так как доска просто «потерялась» бы, если учитывать особенности архитектуры фасада дома, стоящего на бывшем месте гостиницы Рено. Для установки памятного знака было обновлено 200 м тротуарного покрытия.»

Ну а далее – уже приведенное о «новом неординарным стрит-арт объекте».

Не хочу комментировать канцеляризмы, свидетельствующие о слабом знании Русского языка («Вопрос <…> согласован управлением…»; «в рамках проведения…»; «осуществлена за средства…», «Проект <…> был согласован инспекцией…»; «гостиница Рено – адрес, по которому…» и пр.), как и неправомочное определение фестиваля – «русской поэзии и культуры» (?!)

Бог с ними – со словесными оборотами и пр., но – истина: «Бог шельму метит». Отписка датирована 4-м октября 2013 года. Неужели за три недели нельзя было усвоить того, о чем говорилось на «Оперативном центре»?

Во-первых, будь все эти согласования, разве господин Борушко преминул бы сказать об этом? А он ведь недвусмысленно заявил: «Историко-топонимная (? – Л.В.) комиссия… Мы могли к ним не обращаться, потому что мы не трогаем исторической застройки вообще, так что это вопрос благоустройства, но мы все-таки, нам не нужно было официального разрешения историко-топонимной комиссии на это дело, но мы обратились, понимая, что нам нужно авторитетное мнение экспертов на эту тему» (курсив мой – Л.В.)

Первая, естественная реакция любого непредвзятого, «незаинтересованного» (понятно, в каком отношении?) гражданина: какая наглость! Что же, если теперь любые «два уркана с одесского кичмана», тем более, если хотя б один (а лучше – оба!) – «водкой подогретый», задумают всё что угодно сотворить, да не где-нибудь, не у себя в «поместье», а в самом центре Одессы! – «зеленый» путь?! Тут уж поневоле не о «зеленом фургоне» затоскуешь, о черной «марусе»…

Из борушкинского текста неопровержимо следует, что ни о каких управлениях «архитектуры и градостроительства», «по вопросам охраны объектов культурного наследия» и прочих неведомых «профильных», он знать не знал, ведать не ведал.

Так не имею ли я права, как и другие одесситы, весьма и весьма сомневаться в том, что эти согласования «имели место быть»? Но вот после свершившейся пакости…

Ну никак не ожидали ни организаторы, ни чиновники, что кто-то может выступить против благоустройства! Кстати, и ежу понятно: даже без этой позорной «тени» кусок мощеного тротуара на общем фоне путей, ведущих к Оперному театру, выглядит нелепой заплатой.

Позвольте и – во-вторых. Ведь ясно, четко, и, заметьте, очень сдержанно, даже уважительно! – сказано:

«Представляется целесообразным, чтобы Одесский городской совет опубликовал протокол заседания комиссии (об историко-топонимической – речь, она ведь одна была «задействована»? – Л.В.) с включением в него результатов персонального голосования ее членов.

А с учетом крайне неоднозначной реакции горожан на проект памятного знака «Тень Пушкина» вопрос об открытии в Одессе такого знака, в качестве одного из наиболее дискуссионных, следовало бы вынести, как минимум, на заседание исполкома Одесского городского совета, а, возможно, даже на его пленарную сессию.

Обращает на себя внимание и тот факт, что публичный творческий конкурс, который, как правило, проводится перед утверждением или отклонением разного рода художественных проектов, в данном случае по непонятным причинам не проводился.

И это при том, что есть серъезные основания предполагать, что в случае проведения такого конкурса, данный проект в его нынешнем виде был бы вероятнее всего отклонен.

В целом же, следует отметить, что позиция, занятая в данном случае чиновниками одесской мэрии, которые берут на себя смелость самочинно принимать решения по вопросам, выходящим за рамки их служебной компетенции и касающимся мирового культурного имиджа нашего города, вызывают обоснованное недоумение и вполне уместные вопросы относительно их соответствия занимаемым должностям» (Виктор Добрынин).

Так вот: я настаиваю на обнародовании протокола заседания историко-топонимической комиссии. Я, как и многие одесситы, хочу и имею право знать, кто именно присутствовал на этом «историческом» заседании, кто и как голосовал, кому я обязана этой мерзостью. Соответствующий сайт указывает 27 имен. Носители некоторых вызывали у меня уважение, других я не знаю, третьи вполне могли поддержать «проэкт». С ними все ясно. Но вот первых, и даже вторых, не хотелось бы вычеркивать из списка – имеющегося в душе у каждого – достойных, умных, порядочных, если хотите, – «рукопожатных» людей.

Я, как и многие одесситы, хочу и имею право знать, с кем лично (ФИО) из работников указанных Вами, Татьяна Юрьевна, управлений согласовывался вопрос. По той же причине.

А еще хочу задать Вам, всем другим представителям нынешней власти в Одессе простой вопрос: «На каком основании вы считаете мнение пусть даже трех десятков чиновников и специалистов, неназываемых вами, весомее искреннего, «непродавленного» мнения более, чем сотни возмущенных, униженных, оскорбленных граждан Одессы, не скрывших своих имен и других данных в подписных листах? Настолько весомее, что не озаботились притормозить воровское открытие «знака», не вернулись к детальному, объективному рассмотрению вопроса, как вам это советовали? Вы и допустить не можете, что, среди обратившихся к вам, есть люди не менее достойные, чем вы и приближенные к вам?»

Настаиваю на ответе на этот простейший вопрос. Как и на не более сложные: «Почему не было широкого обсуждения «проэкта» одесской общественностью? Почему не было своевременной информации об этой «инициативе» в одесских газетах, по радио, телевидению?» Интернет-сообщения – не в счет: они недоступны большинству населения города. Как хотите, но я вижу в этом глубокое, бесстыдное пренебрежение к нему, к людям, которым вы обязаны служить.

Хочу обратить внимание и на второй абзац, в котором усматриваю явное забалтывание темы и привычное, видать, для чиновника, явно поющего с чужого голоса, неуважение к адресату. Неужели Татьяне Юрьевне неясно: то, что она пытается втолковать «недотепе», та слышала многократно и не переставала удивлятья как малодоказательным утверждениям «специалистов», так и их наглости, в частности, – расчету на завораживаемость определением «знаковое»?

Чем же оно «знаковое»? – так и не сумел ответить на вышеуказанной программе господин Борушко. Смею думать, что не смог объяснить и Вам, Татьяна Юрьевна, но заворожил, ох, заворожил «развязный и ловкий, как попугай» (Булат Сагидуллин)! И, как попугай, ничтоже сумняшеся, с мановеньем указательным пальчиком своей «нервной руки карточного шулера» (Булат Сагидуллин), заявил, что гостиница Рено — де: «ключевая точка во всей пушкинистике», «она важнее, чем дом на Мойке в Санкт-Петербурге», «чем церковь, где он венчался». Вот уж действительно – мастер «балаганных заклинаний» (Булат Сагидуллин)!

Ах нет, прошу прощения, он соблаговолил изречь: «Потому что там родился гений, солнечное сплетение…»

Не буду углубляться в учения философов, историософов и богословов, в которых, в частности, рассматривается и вопрос о том, где, когда, как, зачем и почему рождается Гений. Напомню лишь слова священника Бориса Нечипорова: «Любого человека, и тем паче Пушкина нельзя понять, если мы не ощутим, не почувствуем, как он развивался, с чего начал и куда шел. Сказать только, что Пушкин противоречив, значит уйти от этого понимания, прикрыться фиговым листком ложного литературоведения» (курсив мой – Л.В.)

Только ложное литературоведение, когда «слепой ведет слепого» («Оставьте их: они – слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму», Евангелие от Матфея, гл. 15, ст. 14.), может высчитывать и дурить слабые головы подобными «ключевыми точками». Не говорю уже о том, чтобы ТАК их отмечать. И – еще:

Не оставляет мысль: а что, если все гораздо проще? И – пошлее, и – подлее? Об этом ни инициаторы, ни исполнители «памятного знака» сказать не хотят. Не могут. Пока.

Но признавшись, что их идея, их «творение» есть «художественная провокация» (насколько художественная, одесситы имеют, увы, возможность убедиться), вольно или невольно утверждают в этой мысли. Утверждают и изрекая пошлости о «лакмусовой бумажке», настаивая – со смехом! – «Это городское благоустройство!» (О. Борушко); цитируя: «Чем ноги хуже, чем руки?» (О. Губарь); утверждая: «Это никак не повредило городу, осталось тротуар. Хотите – ходите, хотите – не ходите» (А. Князик). Цинизм, наглость могли не заметить только слепые и глухие. А уж «возлежание» рядом с «тенью» господина Губаря на воровском открытии совершенно убедило в его «любви» к А.С. Пушкину, в «добропорядочности»…

Так что мысль моя, похоже, – небезосновательна, увы…

Заметьте: господин Борушко навязчиво, для наглядности – с активными телодвижениями, упоминает о «балкончике», и… об одесских извозчиках. Демонстрирует, как поэт с ними расплачивался. А вдруг здесь-то как раз и «зарыта собака», а?

Поясню. Об этих извозчиках, которым — де Пушкин оставался должным, но, не желая платить, прохаживался по их задам своей железной тростью, я слыхала неоднократно. Не удивлюсь, если эту тупую ложь, распространяемую иными «пушкиноЕдами», введут в свои россказни – никак ведь неконтролируемые! – «свои» экскурсоведы: «Пипл схавает!» И как же кстати окажется здесь распластанный «образ» – можно, не сходя с места, «отомстить»!

А кто-то и сокрушенно застесняется, залепечет, вслед за «знатоками»: «Да, он был великий поэт, но человек – никудышний», или: «Дыма без огня не бывает…»

Да, был Огонь! Огонь страстной души Поэта, беспрестанно оскорбляемой высокопоставленными невеждами, души, рвущей сети, подло и умело набрасываемые.

Я не устану приводить слова первого биографа Пушкина П.В. Анненкова: «…с первых же месяцев пребывания в Одессе существование поэта ознаменовывается глухой, внутренней тревогой, мрачным, сосредоточенным в себе негодованием, которые могли разрешиться очень печально. На первых порах он спасался от них, уходя в свой рабочий кабинет и запираясь в нем на целые недели и месяцы» (курсив мой – Л.В.) Снова и снова свидетельствовал П.В. Анненков, со слов друзей Пушкина, заметивших «его раздраженное состояние и ясные признаки какого-то сосредоточенного в себе гнева. Пушкин видимо страдал и притом дурным, глухим страданием, не находящим себе выхода».

Анненков подчеркивает: «Порядки жизни (в Одессе – Л.В.), возмущавшие Пушкина, составляли часть политической системы, зрело обдуманной очень умными людьми, которые умели сообщить ей внешний вид приличия и достоинства. Личные оскорбления наносились ему также чрезвычайно умелой рукой, всегда тихо, осторожно, мягко, хотя и постоянно, как бы с помесью шутливого презрения. Было бы сумасшествием требовать удовлетворения за обиды, которые можно только чувствовать, а не объяснить. Материала для вспышек, таким образом, не существовало; вместо этого жизнь Пушкина просто горела и расползалась, как ткань, в которой завелось тление».

Анненков также отметил близость Пушкина «к политической катастрофе», и то, что «к концу пребывания поэта в Одессе знакомые его заметили некоторую осторожность в суждениях, осмотрительность в принятии мнений».

О том же и наш современник, Н.Я. Эйдельман: «Разве Пушкин не был окружен шпионами, им не распознанными? Предмет его страсти Каролина Собаньская (о которой лишь много лет спустя стало достоверно известно, что она была агентом тайной полиции) – она одна могла скомпрометировать поэта самым неожиданным образом. Разве покровитель Собаньской, начальник Южных военных поселений и один из организаторов сыска граф Витт, не был отменным мастером политической провокации?»

«Пушкин знал много такого, чего мы не ведаем», – справедливо замечает Эйдельман, – «При высочайшем чувстве чести и нервной ранимости поэта – ситуация была печальной и опасной. Мы ее, может быть, недооцениваем – а это ведь было похоже на то, что случится в 1836 — 1837 годах».

И еще: «Великий выразитель своего времени находился с ним в непростых отношениях; с молодых лет он платил за высшее откровение и проникновение такую тяжкую цену, узнал такие обиды, страдания, мучения, – что мы только полтора века спустя можем приблизительно представить размеры, контуры, границы ада, преодоленного Пушкиным в 1824 — 1825 годах».

Не убедили меня опровержения Л.Р. Коганом в его докторской диссертации (Пушкин в Одессе. Л., 1940) и самого Пушкина, и Анненкова, и, как оказалось, Эйдельмана. Познакомиться с нею мне довелось в 1999-м году в Ленинграде, в Государственной публичной библиотеке им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (ныне – Российская национальная библиотека в Санкт-Петербурге).

В частности, Коган детально, что называется «с карандашом в руках», подсчитывает весь «бюджет» поэта, стремясь опровергнуть его слова: «издыхал от нищеты».

И о некоторых других положениях диссертации Когана я писала в работе «И горд и наг пришел Разврат…» [Российский писатель. – М., 2002. – 11(38), 12(39). – С. 6-7], в том числе:

«Л.Р. Коган, разумеется, не может отрицать очевидного и пишет о «пошлости и пустоте», «сплетнях, пересудах и скандалах» в «высшем свете» одесского общества, «несмотря на весь свой блеск и лоск». «Пушкин ненавидел эти свойства», «недаром он «захлебывался желчью», работая над первой главой «Евгения Онегина», «…не мог уже наблюдать со стороны самодовольную пошлость «света», «…переходил в открытое нападение и применял свое испытанное и страшное орудие – эпиграммы»».

Но не согласилась я с выводом соавтора «учения» о «Пушкине – революционере»: «Кишиневский и, в особенности, одесский период жизни Пушкина <…> не сдвиг в сторону от декабристских идей, не первый шаг к примирению с крепостнической действителностью, а, напротив, сдвиг влево…».

Писала о «жизненно необходимом возвращении Пушкина» к нам, соглашаясь – ясно видя! – «Пушкин по сию пору одна из самых горячих точек нашей душевной жизни, своего рода солнечное сплетение русской культуры» (В.С. Непомнящий). И не устану повторять: «Бьют в солнечное сплетение!» И всё яростнее.

Одесская «тень» – вопиющее доказательство и этого, и правоты Саввы Васильевича Ямщикова, чей 75-летний юбилей мы отметили 8 октября: «Их основные враги – Тютчев, Пушкин, Гоголь, Чехов, они их больше всего терпеть не могут!»

Определение выдающимся искусствоведом, художником, реставратором, общественным деятелем России «постмодернистской погани», спешащей с их «похабенью» «угнаться за прогнившим до основания Западом», как нельзя лучше, на мой взгляд, характеризует «новый неординарный стрит-арт объект» в Одессе.

О, как бы сейчас нам было необходимо Слово Саввы Ямщикова! В дополнение и «развитие темы», предложенной Анатолием Вассерманом.

Что же касается «дыма», раз уж я коснулась своей неслучайной мысли о «знаковом месте», то –

«Сохранился забавный рассказ старика извозчика, – пишет Ариадна Тыркова-Вильямс, – по прозвищу Береза:

«Был тут в графской канцелярии Пушкин. Чиновник, что ли. Бывало больно задолжает, да всегда отдает с процентами. Возил я его раз на хутор Рено. Следовало пять рублей; говорит, в другой раз отдам. Прошло с неделю. Выходит: вези на хутор Рено!.. Повез опять. Следовало уже десять рублей, а он и в этот раз не отдал. Возил я его и в третий и опять в долг: нечего было делать; и рад был бы не ехать, да нельзя: свиреп был да и ходил с железной дубинкой. Прошла неделя, другая. Прихожу я к нему на квартиру. Жил он в клубном доме, во втором этаже, вот сверху над магазином Мирабо. Вхожу в комнату. Он брился. Я к нему. Ваше благородие, денег пожалуйте, и начал просить. Как ругнет он меня, да как бросится на меня с бритвой! Я бежать, давай Бог ноги; чуть не зарезал. С той поры я так и бросил. Думаю себе: пропали деньги, и искать нечего, а уже больше не полезу. Только раз утром гляжу, – тут же и наша биржа, – растворил окно, зовет всех, кому должен… Прихожу и я: «на вот тебе по шести рублей за каждый раз, да смотри, вперед не совайся!» – Да зачем же ездил он на хутор Рено? – «А Бог его знает! Посидит, походит по берегу час, полтора, потом назад»».

Вот такой вот «дым»…

Да и неужто можно представить себе, что граф М.С. Воронцов, утробно ненавидевший Поэта, не воспользовался бы случаем привлечь его к ответственности, как мы бы сегодня сказали, будь хоть малая доля правды в измышлениях «пушкиноЕдов»? Если он сделал это с совершенно безразличным ему Александром Львовичем Давыдовым?

В.В. Вересаев еще в 1937-м рассказал об этом.

Коротко: А.Л. Давыдов, кавалергард и гусар, вышедший в отставку с чином генерал-майора, обитал в Каменке. Пушкин писал о нем: «Александр Львович был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст». С легкой руки поэта «в кругу знакомых за ним установилась кличка «Рогоносец величавый»», – писал Вересаев.

«Однажды, – засвидетельствовал писатель, – когда он жил в Одессе, его надул еврей-фактор. Давыдов зазвал его к себе и избил чубуком трубки. Фактор пожаловался генерал-губернатору графу Воронцову. Воронцов тотчас же приказал полиции взыскать с Давыдова в пользу фактора 25 руб. Полицейский чиновник с фактором явился к Давыдову. Давыдов вскипел гневом. Он вынул из кармана деньги и сказал фактору:

– Вот тебе двадцать пять рублей за то, что я тебя побил, а вот двадцать пять за то, что еще побью!

Схватил фактора за бороду и так избил на глазах полицейского, что тот едва мог дотащиться до дому».

Гляжу на «тень» и думаю: «И отчего это Пушкин, со «своего» балкона раздающий долги извозчикам, обрядился в цилиндр, в длиннополый сюртук в солнечный день? И зачем ему на балконе, при эдаком действе, – трость? А может, это – трубка с длиннющим чубуком? А может, это и не Пушкин вовсе?..»

Разумеется, – не Пушкин. И даже – не тень его.

Окончание следует

Людмила ВЛАДИМИРОВА

Первая часть статьи «О «неординарном стрит-арт объекте» в городе Одессе»


Рубрики: "Культура, "Общество, Людмила Владимирова, Одесса новости, Приморский район г. Одесса, Статьи об Одессе · Метки: , , ,

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.