Рубрики
Одесса новости Проза Одессы Тамара Быханова

Маленькая страничка истории войны

Весна несмело, робко пытается вступить в свои права. А с нею приходят в наш город радостные и чуть грустные, но такие значимые праздники: 10-го апреля – День освобождения Одессы и 9 мая – День Победы.

Уже написано немало воспоминаний об обороне Одессы и о днях оккупации, и, тем более об освобождении нашего города. С каждым годом всё меньше у нас ветеранов. Но каждый раз воспоминания очевидцев как маленький штрих на большом полотне картины делают более полными и объёмными наши представления о том героическом времени.

Сегодня хочу поделиться ещё одним маленьким эпизодом времён оккупации, рассказанным мне Матвеевой Светланой Григорьевной.

В конце 1943 начале 1944 годов в районе сахарного завода на улице Бондарева (Пересыпь) стали замечать, что в одно и то же время ежедневно останавливался товарный состав, а в вагонах везли наших пленных на Запад, в концлагеря. Состав стоял около 40 минут. На время стоянки выставлялась охрана из румынских солдат. А черта румынских солдат за вознаграждение закрывать глаза на происходящее уже тогда была хорошо известна одесситам.

Жители улицы Бондарева, чьи окна выходили на железнодорожные пути, решили помочь пленным. Активистами (возможно и организаторами) была одна семейная пожилая пара тётя Тоня и её муж Иван. Они же и организовывали еду для пленных. Ежедневно к поезду стали выходить дети – подростки. В вагонах окошки были под потолком, поэтому лиц было невидно. По просьбе из окошек пленные выкидывали верёвки с жестяными банками, которые тут же наполнялись едой, а иногда приходили взрослые и тогда с едой передавались записки и оружие. А что бы румынская охрана ничего не замечала — им платили «откуп». Причём сама охрана назначала, что им принести. Часовые принимали подношения, состоящие из яиц, самогонки и чего – ни будь съестного. Так продолжалось пару недель, но потом, видимо руководство что-то заподозрило и вагоны стали останавливаться ближе к Мосту.

К этому моменту погиб один из подростков, относивший еду. Сейчас уже никто не помнит, как это случилось: то ли в охране новенький стоял и не знал о происходящем, то ли мальчишка не понравился патрулю… Но после того, как его застрелили, еду стали носить только взрослые. А ещё через неделю состав стал приходить ночью. Местные жители опять же вычислили эти вагоны и ещё неделю приносили еду, пока поезд делал остановку в районе Пересыпского моста. Затем власти так поменяли расписание, что состав стал проходить мимо.

Тётя Тоня и дядя Иван после Победы дождались с фронта сына и племянника.

Вот такая история имела место быть. Казалось бы: что тут особенного – накормить пленных?! А ведь это и есть ПОДВИГ – каждодневневный, неприметный для непосвящённых, но подвиг. Люди ежедневно рисковали не только своей жизнью, но и всей роднёй. Но их совесть не позволяла оставаться равнодушными к чужим страданиям.

Тамара БЫХАНОВА


Рубрики
""Главные новости "Видео "Книжная полка одессита "Общество "Редакторская Одесса новости ОРО НСЖУ Приморский район г. Одесса Проза Одессы

В Одессе прошла презентация нового издания романа-дилогии Ивана Гайдаенко «Санта-Мария» (фото, видео)

17 марта 2015 года в пресс-центре ОРО НСЖУ состоялась презентация романа-дилогии Ивана Гайдаенко «Санта-Мария».

Издание книги было приурочено к 100-летию со дня рождения известного писателя-мариниста, участника гражданской войны в Испании 1936-38 гг., узника франкистской тюрьмы Пуэрто де Санта Мария и тюрем Гестапо, воина-ветерана Великой Отечественной Войны, моряка, общественного деятеля, основателя миротворческого движения Юга Украины — Ивана Петровича Гайдаенко (1914 – 1994).

Почти 80 лет отделяют нас от событий, описанных Иваном Петровичем в этом эпическом произведении. Сюжет — события в Испании 30-х годов ХХ века, но сколько аналогий с сегодняшним днем! Знал ли он — автор романа-предостережения, что и в XXI веке человечество все также будут раздирать войны, а уровень жестокости, лжи и лицемерия будет зашкаливать.

Иван Петрович Гайдаенко родился 7 января 1914 года в селе Семиозерное в Казахстане. Семилетним мальчишкой, попав в Одессу, он навсегда влюбился в море и уже никогда не расставался с ним.
В 1932 году Иван Гайдаенко окончил Одесскую мореходную школу, плавал на торговых судах. В 1936 году, во время гражданской войны в Испании, вместе с экипажем т/х «Комсомол» был захвачен в плен франкистами и приговорен к расстрелу; затем приговор был «смягчен» тридцатью годами каторги.

И лишь в 1938 году команда т/х «Комсомол» была освобождена из фашистко-франкисткой тюрьмы «Санта-Мария» по требованию Советского правительства.

С первых дней Великой Отечественной войны и до 1946 года И. П. Гайдаенко сражался на кораблях Черноморского флота, Волжской флотилии, принимал участие в исторической Сталинградской битве. За проявленный в боях героизм И.П. Гайдаенко награжден боевыми орденами и медалями.

В послевоенные годы и до последних дней жизни море, Черноморский флот и литература неразрывно шли рядом с писателем-моряком.
При жизни писателя было издано пятьдесят две его книги. В 1967 году был опубликован исторический роман «Санта-Мария», а в 1975 году – его продолжение «Оливы горят». Роман был номинирован на Государственную премию имени Т. Г. Шевченко.

Шестнадцать лет творческой жизни он отдал Одесскому отделению Союза писателей Украины, будучи его председателем.

И. П. Гайдаенко, зная цену жизни и мирному дню, основал в нашем городе миротворческое движение и создал Одесский комитет защиты мира.
Двадцать пять лет он был бессменным его председателем.

Он избирался народным депутатом областных и городских Советов. Был делегатом съездов писателей Украины, СССР и партийных съездов страны.

8 сентября 1994 года И. П. Гайдаенко ушел из жизни. Однако его книги продолжают жить на полках библиотек и в сердцах благодарных читателей.


Видео: Игорь Потапов


Рубрики
"Книжная полка одессита Всемирный клуб одесситов Одесса новости Приморский район г. Одесса Проза Одессы

Во Всемирном клубе одесситов состоится презентация книги Евгения Маляра «Матабели в Одессе»

25 февраля 2015 в 15.00 во Всемирном клубе одесситов состоится презентация книги Евгения Маляра «Матабели в Одессе».

Это первая книга выпуска серии детективных повестей Евгения Маляра.

Время событий – начало XX века. В последующих выпусках: время Гражданской войны и безвластия, интервенции в Одессе, эмиграции в Германии и одесский НЭП.

Главный герой – не супермен, а в общем-то обычный человек, не без недостатков, но умный и добрый. У него нет гаджетов, он не владеет джиу-джитсу и пр.

В некоторых персонажах второго плана угадываются известные люди эпохи. Тов. Иванов – И.В. Сталин, дядя Дольфи – Гитлер, Гриня Кот – Котовский и т.п. Есть и прямые упоминания о Жанне Лябурб, Соколовской, Алмазове, Мишке-Японце и др.


Рубрики
- Виктория Колтунова: я так думаю Проза Одессы

Виктория Колтунова. Запах зайца

ЗАПАХ ЗАЙЦА.

Черная жижица расплывалась по дну кастрюльки, скапливаясь больше в том углу, где была отколота эмаль.

Над жижей поднимался запах гари и улетал вверх.

Посвящается Украине.

Интересно, что ему надо было от Василия? Сосед Колян сказал, что утром, когда Василий ходил на покос камыша, к нему в хату постучался какой-то мужик городского вида. Жутко крутой. Приехал на такой тачке, что Колян только глаза кверху заводил и даже не определил марку. Джип, это понятно, но какой? Мерседес или БМВ? Черный, блестящий до ужаса, высокие колеса, сзади клеймо. Какое, Колян от восторга не разобрал. Что может быть нужно такому мужику от самого среднего незаметного сельчанина в области? То ли неприятности жуткие ждут Васька, то ли наоборот, необычный поворот в судьбе. Может это и не джип вовсе, а карета феи из тыквы, а мужик – сказочный принц. То есть, Васыль, конечно, не девица-красавица, золушка, чтоб принца ждать, но и неприятностей тоже иметь неохота. А с чего бы ему их иметь? Он непьющий, никуда никогда не ввязывается, ни с кем не ссорится, но и не дружит особо. Живет себе незаметно. Даже жены еще нет, все думал, погуляю чуток, а сейчас за сорок уже, и гулять-то не сильно охота, перегулял вроде. Но о семье подумать надо, кто ж подаст стакан воды на старости лет.

Нет, это точно какой-то необычный счастливый случай. Неприятностей ему наверняка ждать неоткуда. Кто-то из родни когда-нибудь уезжал за кордон на ПМЖ? Вроде никто. Интересно…

Василий перебрал с Коляном все возможные варианты, но в голову ничего путного не приходило. Тот мужик сказал, что завтра в это время еще заедет, чтоб Васек дома был. Ну, будет, конечно, самому от любопытства кусок в рот нейдет.

Василий пошел в хлев проведать Рыжуху. Корова приболела, но зоотехник дал лекарство. Василий вылил бутылочку в ведро, когда давал Рыжухе пить, и вроде ей полегче стало. Только зоотехник сказал, что две дойки после того, как даст лекарство, молоко надо в землю выливать, потому что лекарство в молоко перейдет, а оно людям в организме не нужно. Вот другой бы все равно молоко продал с лекарством (да сколько его там в молоко попадет?), но он не станет. Нечестно это, нехорошо.

От дыхания Рыжухи шло мягкое тепло. Корова косила на него карим благодарным глазом. Василий прибрался в хлеву, почистил земляной пол, вымыл подойник, сепаратор. Старый совсем, еще от матери достался. И морально устарел и физически. Эмаль края ковша трещинами скололась. А вот Колян купил себе «Мотор-сич», самый современный и горя не знает. Стоит полторы тыщи гривен. Можно сразу залить 80 литров молока. Отделить сливки, маслице, и в город, на базар. Окупится. Но никак не получается такие деньги нагрести. Уже год собирает, а все что-то случается такое, куда надо эти деньги потратить. То сестра второй раз замуж собралась, подарок на свадьбу надо, то вот Рыжуха заболела. А зачем ему сепаратор, если Рыжуху не вылечит зоотехник, а тому, как не выложишь хорошие деньги, так корова вообще умереть может. Так и тянется.

Кстати, как он забыл! Тетка его, мамина сестра, которая в городе жила, замужем за евреем! И три года назад они в Израиль насовсем уехали. Так может оттуда мужик на этакой машине? А вдруг наследство? Каким макаром? Не смеши, Вася, сам себя. Ну, скажем у того дяди, мужа тети, умерла бабушка миллионерша. И что? Она деньги своему внуку оставит. А вдруг там у них в Израиле принято после смерти родственников всем, даже самым дальним родичам подарки раздавать? Мол, помяните покойного. В Израиле все жутко богатые. Управляют планетой через заговор мирового сионизма. И порядки у них не как у всех. Девки в армии служат. Даже красивые. Очень может быть, что именно оттуда, из центра мирового сионизма, прибыл таинственный мужик на шикарной машине. Надо сепаратор новый попросить, как у Коляна. «Мотор-сич», не сепаратор, а игрушка, покрыт красным лаком, хоть в главный угол ставь – украшение дому. Не, они, наверное, сразу готовые подарки дают, оттуда привозят. Так подарок можно на сепаратор поменять. Или продать, а сепаратор купить. Короче, учитывая тот фактор, что Василий сроду ни в чем плохом не был замешан, завтрашний визит должен обернуться визитом судьбы.

Василий даже приосанился. К простым людям такие машины не ездят. Простые люди такие машины только на экране телевизора видят. Хорошо бы мужик не слева заехал, с короткой дороги из райцентра, а справа, чтоб все село проехал. Чтобы все видели, кто к Васылю в гости наведывается. Но с той стороны ему никакого смысла нет появляться. Не будет же по селу колесить.

В десять часов принаряженный Василий вышел за ворота и стал ждать. В десять тридцать слева со стороны водонапорной башни показалось нечто высокое, блестящее, черное, двигавшееся не спеша, солидно, как и положено уважающему себя чуду.

Чудо затормозило у ворот Васыля, и оттуда вышел высокий мужик в кожаной куртке, отороченной по воротнику мехом.

— Ты, надо полагать, Василий? — спросил он.

— Да, — сразу оробев, отвечал Васек.

— Мне тебя рекомендовали, — сказал незнакомец, и Васек почему-то побоялся спросить, кто.

Незнакомец широко улыбнулся.

— Знаешь такое выражение – предложение, от которого невозможно отказаться. Так я к тебе с таким предложением.

— Из Израиля? – обрадовался Васыль.

— Почему из Израиля, — удивился незнакомец. – Разве хорошие вещи не случаются на собственной родине? Тебе деньги нужны?

— Нужны! Конечно! А сколько?

— Прямо так сразу, сколько, ты сначала спроси за что…

— А за что?

— За игру. Поиграешь с нами часа три и получишь деньги. Много денег.

— А если я проиграю, — насторожился Васыль. – Что я вам должен буду? У меня ничего нет, — поспешил он расписаться в собственной материальной несостоятельности. И подумал: на сепаратор хватит? А, вдруг надурят? Люди-то незнакомые.

— Это невозможно. Игра беспроигрышная. Ты ничем не рискуешь. Мы же не в карты будем играть.

— А во что?

— В охоту. Сейчас осень, самое время зайца бить. Есть солидные люди, хотят выехать на охоту за зайцем.

— Ха, так это я могу. Вам егерь нужен, так бы и сказали. Я тут все места лесные знаю, сам охотник. Останетесь довольны. А сколько денег?

— Нет, егерь нам не нужен. Это я егерь. Я организую охоту. Нам нужен заяц.

— Ох, так это… За мной не заржавеет. Самые заячьи места знаю. Тут и лисичку пострелять можно, только на нее чуть позже сезон открывается. И кабана. А на зайца уже можно, я отведу, сам на вас зайца погоню. Не хуже охотничьей собаки.

— Нам такой заяц не нужен. Мои заказчики не душегубы, в живого зайца стрелять. Мы понарошку. Фальшивыми пулями.

— Не понял. Ничего не понял. Резон-то, какой?

— Зайцем будешь ты. Наденешь комбинезон, заячью шкуру во весь рост. И побегаешь часа три между кустами. Стрелять в тебя будут шариками с краской. У каждого охотника свой цвет. Кто больше пятен на тебе оставит, тот и победил.

Василий опешил.

— Э, нет, так не пойдет, а ну как настоящими, кто пальнет? На кой черт мне такие страсти. Не, не пойдет. Не-не, не буду. Не хочу.

— Да кому ты нужен настоящими в тебя пулять? Дело Лозинского вспомнил? Эти люди не такие. Этим крови не надо, просто развлечься хотят. Повеселиться на свежем воздухе. А потом в баньку поехать без проблем с законом. Тут Вася, дело беспроигрышное. За три часа – куча денег.

Егерь полез во внутренний карман куртки и вытащил тугую, перевязанную бумажной банковской лентой, пачку долларов. Пачка пахла свежей краской, края были ровные, совсем новенькие доллары.

— Тут пять тысяч. За три часа. Ты таких денег, небось, и в руках не держал. И за что, побегать между кустов немного. Ты ж не дурак, Вася, от такого случая отказаться. Тебе что-то купить надо? Или на курорт съездить? Это просто игра. Ничего больше. Ты же в детстве в салки играл?

Васыль во все глаза уставился на пачку. Егерь подбрасывал ее на ладони, она была тяжелой, плотной.

Нет, это не сепаратор. Это то видение, которое он считал недостижимым — «Нива». Это было два года назад, в начале июля. Васыль шел по тропинке от дальнего поля к себе, а параллельно ему скользила по грейдеру председательская «Нива». Совсем новенькая, золотистого цвета, ее блестящая крыша отражала солнце и сливалась с мягким ковром колосьев, колыхавшихся от горячего июльского воздуха. Блики на крыше играли, на сердце у Васыля было радостно. Хоть он и мечтать не смел о подобной машине, но она была настолько красива под ярким синим небом, на фоне колосьев, что ему даже было все равно, что она недоступна. В небе заливалась какая-то пичуга. Васыль подумал, что сейчас «Нива» уедет (в небесную синь?), этот момент закончится, и никогда больше не наступит, а пока он видит плавное скольжение золотистой крыши вдоль полосы колосьев, слышит радостную мелодию птички в небе – это тоже счастье.

И вдруг вот! Тот единственный в жизни шанс, который дается каждому. Один единственный, который нельзя упустить. И он его не упустит. «Нива» лежала сейчас на ладони егеря, в виде зеленой пачки, спеленатая узкой полоской бумаги.

Васыль молча кивнул. Егерь понимающе улыбнулся, подошел к машине, вынул из нее коробку с веревочными ручками и пошел в дом. Васыль поспешил за ним.

Егерь положил коробку на стол, раскрыл ее и вытащил комбинезон, сшитый из кроличьих шкурок, с капюшоном, на капюшоне заячьи длинные уши. Под спинкой — круг белого меха, над ним был пришит натуральный заячий хвостик.

— Значит так. Надеваешь комбинезон, прячешься в первых кустах. По моему свистку выбегаешь и бежишь, показывая в сторону охотников только задницу, белый круг под хвостом. Это их мишень. На белом будут видны краски шариков. Лицом не поворачивайся, не порть впечатление, что это заяц такой большой. И видеть тех, кто за тобой охотится, ты не должен, ни в коем случае, понял? Добегаешь до следующих кустов, прячешься, по моему свистку выбегаешь и так далее. Кусты, то есть маршрут, мы с тобой обозначим. Сойдешь с дистанции, дырку от бублика получишь, а не бабло. Понял? Отбегать должен три часа. Мы с тобой высчитаем кусты, расстояние и все такое. Не оборачиваться, не прятаться, не отдыхать. Пять штук баксов за отдыхи в траве не платят. Люди за свои деньги должны получить удовольствие по полной программе.

Васыль кивал. Да, конечно. Он понимает. Такую кучу денег надо отработать по совести. Ничто в этой жизни не дается даром. И мечты тоже.

— Слушайте, а это… Больно не будет? Шарики из чего сделаны?

— Не будет. Шарики из полиэтилена, окрашены в разные цвета. При столкновении со шкурой шарик лопается, краска переходит на шкуру. Я ж тебе объяснял. У каждого охотника свой цвет. В конце подсчитаем попадания.

— А сколько их, охотников-то?

— Четверо.

— Я отлично понимаю, что знать, кто они, я не должен.

— Правильно понимаешь. Ты вообще понятливый, молодец.

Егерь хлопнул Васыля по плечу.

Оставив костюм зайца в хате, они пошли в лесок. Егерь развешивал красные лоскуты на кустах, отстоявших друг от друга на расстоянии приблизительно сто метров. Таких кустов Васыль насчитал двадцать. Итого – два километра. Попутно егерь давал Васылю указания.

Под каждым кустом он лежит, по свистку вскакивает и бежит к следующему кусту. Между кустами бежать надо не по прямой, а петлять, чтобы усложнить задачу охотникам. Лежать в кустах надо лицом вниз. Не смотреть на охотников – категорически. После последнего куста убегает в сторону речки. Там его будет ждать машина. В машине он снимает комбинезон, отдает его, забирает обычную одежду и получает свои деньги. Все. Свободен. Три часа и бабло офигенное. Завтра в 10 утра он должен быть готов.

Ночью Васылю не спалось. Не потому что он боялся предстоящей игры, там все вроде договорено, все нормально. Но хватит ли пять штук баксов на «Ниву»? На новую нет. Можно взять поддержанную, самому довести до ума, очень хочется золотистую, как та у председателя. Редкий цвет, вряд ли попадется. Если перекрасить, придется менять техпаспорт. Ничего, все это дело наживное, решаемое, были бы деньги. А не обманут, не кинут ли? Задаток он просил, не дали. Но егерь вроде надежный такой мужик, солидный. И что для таких людей пять тысяч баксов? Они, наверное, когда в казино ходят, больше просаживают. Вот же повезло, Господи, будет он ездить на «Ниве», первым делом в Карпаты съездит, давно мечтал. А собаку надо будет брать с собой, приучить своего Полкашку ездить на первом сиденье. С таким сторожем можно и машину открытую оставить, никто не сунется. Там уж и до личной жизни недалеко, он теперь завидный жених… Здорово, что егерь именно к нему обратился, не ушел заказ на сторону, а ведь мог, кого другого пригласить. Вдруг и на следующую осень… Так вообще можно хорошо зажить.

Комбинезон оставался у Васыля. Утром он его расправил, еще раз рассмотрел. Позавтракал, ему силы нужны. Под комбинезон надел спортивный синий костюм, хлопчатобумажный. Такие у них все в селе носили как нижнее белье. Тепло одеваться нельзя, и так комбинезон меховой, а на дворе плюсовая погода. Он же бегать будет. Но спортивки обязательно, чтобы швы комбинезона не натерли тело. На ноги кеды. Легко и удобно.

Егерь довез его первого куста. Еще раз проинструктировал. Вон с той стороны будут охотники, туда смотреть нельзя. Если любопытство проявит, захочет посмотреть, кто на него охотится, ох и пожалеет. Васыль лег на землю, уперся пальцами ног и ладонями, лицо повернул в сторону, противоположную от охотников. Ждал. От земли пахло сыростью, еще роса не высохла, подумал Васыль. Перед глазами по стеблинке ползла комашшка.

Слева послышались возбужденные голоса и топот ног. Охотники, подумал Васыль. Что-то голосов вроде больше, чем четверо. А может, другие стрелять не будут, только смотреть? Да там вроде и девки есть, не меньше, чем две. Молодые, судя по голосам, тоже кричат, смеются.

Услышал свисток егеря. Приподнялся, трусанул кустом, вроде, как зайца спугнули, и бросился из куста на открытое место. Раздался свист, улюлюканье. Васыль, как было условлено, выставил назад белый кружок под хвостом и бросился к следующему кусту, имитируя зайца, уходящего от погони.

Пафф! – грохнул выстрел. Что-то вроде кончика толстой иглы вонзилось в зад Васылю и отскочило.

Ох, да оно-таки больно бьется. А сказал, что совсем не больно.

Пафф, пафф! – загремели выстрелы. Еще несколько «толстых игл» вонзились в белое пятно под хвостом.

Васыль уже бежал не потому, что ввязался в эту игру. Ему было элементарно больно и страшно. Второй куст пройден, третий. Он бросился на землю под четвертым кустом, хотел отдышаться, но боялся. А вдруг не засчитают и пропали деньги. Он снова рванулся к следующему кусту, петляя из стороны в сторону. В конце концов, какая ему разница, кто попадет, а кто нет. А хоть никто не попадет. Ему же легче будет. Его дело бежать, не останавливаясь, подставляя круглое пятно мишени.

Позади орали, свистели.

— Ату его! Ату! Гони серого! Бля… уходит, гони!

Смех, визги девушек.

— Ишь, как улепетывает! Ууууу! Стреляй, бля!

— У него уже вся жопа красная, — девичий голос. – Это Сыча пульки. Лидирует!

Восьмой куст. Господи, сколько еще – двенадцать. А сердце уже вылетает, колотится в горле. Он бы так не устал, не выснажился, если б не боль от пулек. Соврал егерь, больно-таки. Мокро сзади, это краска.

— Гыыы! – От мать твою иттит, гыы! – Сопел бас, задыхающийся от смеха.

Одиннадцатый куст. Пульки фальшивые, но бьют очень больно. А вдруг… Черт их знает, этих олигархов. Вдруг они его будут вести фальшивыми пульками до последнего куста, а там пальнут настоящими? Как в Олийныка. До последнего куста не пальнут, они развлекаются, а в конце… Зачем он согласился, зачем? Надо думать, как из-под последнего куста сбежать. Да как, нету времени думать, останавливаться нельзя. Бежать, только бежать, чтобы поскорее кончилось, сил нет, дышать нечем, бежать… Колет в боку… Охх, ох…

— Ооо, вот это да, вот это охота! Сроду так не смеялся! – это голос высокий, молодой.

А тот басовитый, что матом поливает, девок не стесняется, вот тот, басовитый и пальнет настоящими, тот зверь, точно зверь. Маты гнет хуже, чем… сил больше нет… Убьют, бас застрелит. Или нет?

Вон последний куст. Еще до него, потом из-под него и уходить налево к речке. Господи помоги!

Бросился на землю под последним кустом, дышал тяжело, как собака. Щас все решится, если тот, басовитый хотел его прикончить, то это будет сейчас. Прямо сейчас. Надо вставать, нет смысла пройти такое, а в конце все смазать, егерь воспользуется тем, что задержался и денег не даст. Ничего уже он изменить не может, ничего он уже не изменит, надо бежать.

Васыль вскочил и побежал ровно, не петляя, до назначенной егерем осины.

Раздался выстрел. Последний.

Все.

Кончилось. Он жив.

Вон там машина. На берегу. «Девятка», бежевая. Он поплелся к ней, едва переставляя ноги.

В машине сидел водитель, рыжий парень, смотрел впереди себя равнодушно.

Около машины Васыль снял мокрый от краски и пота комбинезон, отдал его водителю. Надел заранее врученные егерю свои штаны и телогрейку. Потный ведь, пока дойдет до дома может и заболеть.

Парень все так же равнодушно, полез рукой в «бардачок», вытащил зеленую пачку, не глядя, протянул Васылю.

Не обманули. Не убили. Деньги отдали.

Дома Васыль открыл дверцу шкафчика под раковиной для мытья посуды. Достал старую дырявую кастрюльку, с отколотым кусочком эмали, и положил в нее пачку. Если кто и залезет в дом, не придет в голову деньги в хламье искать. Да никто и не знает, что теперь Васыль богатый человек.

Он стащил с себя потный спортивный костюм, бросил на пол. Пошел в комору, стал ногами в таз и облился с ног до головы теплой водой из ведра. Еще утром, когда уходил, вскипятил ведро воды. Расчет оказался правильным, укутанное ватником ведро сохранило нужную температуру.

Все кончилось, и он богат.

Васыль вернулся в комнату и учуял какой-то запах. Он поднял костюм с пола. Футболка, мокрая под мышками, пахла потом. Это нормально. А от штанов исходил другой запах — аммиака. Левая штанина была мокрая от паха и на всю длину вниз. Он понюхал – это не пот. И для пота слишком мокрая и слишком длинная полоса. С запахом аммиака.

Это моча. Васыль застыл. Моча. Он уписался. От страха. Он даже не заметил, когда. Не отметил тот момент. Ему было слишком страшно, чтобы это заметить.

Він всцявся. Всцявся як маленька дитина. Як справжній заєць. Його ганяли по лісі і він всцявся від страху. Нікчема. Лайно собаче. Це не він. Він.

Ницість. Яка ницість! Він піддався на неї. Пішов за гроші.

Там були дівки, сміялися. Вони всі сміялися, стріляли, а він біг, виляв задом, аж всцявся.

Васыль вытащил пачку денег из кастрюльки. Она отяжелила ладонь. Она была ему ненавистна. Он разорвал бумажную ленту. Пересчитал. Ровно пять тысяч долларов. Егерь правильно сказал, он таких денег никогда в руках не держал. И в мыслях не было, что когда-нибудь заработает такое. И они не обманули. Честно расплатились. А он честно подставлял свой зад.

Васыль взял первую купюру, сотенную, и стал медленно рвать на мелкие кусочки. Потом вторую. Кусочки падали в кастрюльку. Третью.

Когда он порвал все, они образовали высокую горку, почти до краев кастрюльки. Потом поджег. Кусочки не хотели гореть. Он брызнул из зажигалки.

Мелкие зеленые обрывки загорелись. Побежали искры. Затрещали.

Потом Васыль залил догоревшую бумагу водой.

Черная жижица расплылась по дну кастрюльки, скапливаясь больше в том углу, где была отколота эмаль.

Над жижей поднимался запах гари и улетал вверх.

Запах сожженной золотистой «Нивы», красного сепаратора, запах аммиака и заячьего неодолимого страха …

Поднимался в воздух, таял, вылетал в окошко, растекался мутной завесой по веткам вишни, прорывался сквозь них к небу, исчезал, разорванный в клочья, среди облаков, и улетал еще выше, в никуда, чтобы больше не упасть на землю, даже если будет очень-очень страшно.

Виктория КОЛТУНОВА

1 февраля 2014 г.


Рубрики
Елена Антонова Одесса новости Проза Одессы

Елена Антонова. Желтый браслет

Предлагаем читателям рубрики «Проза» новый рассказ Елены Антоновой «Желтый браслет».

Кажется, я дошла до ручки. Что называется – последняя стадия долгой затяжной болезни. Смешно сказать – докатилась до жертвоприношения! Нет, конечно, не до человеческого, кто бы мне это позволил в начале прогрессивного, демократичного, свободного 21-го века Водолея?! Да я и сама себе не то, что не позволила – а и в дурном сне такое представить не могла!

Не принесла я в жертву (как то положено было у греков…) и барана. Где мне его взять? Да и жалко, честно говоря, животину.

Не собаку и не кошку – если бы мне только кто-нибудь посмел сказать, что я способна их обидеть – плюнула бы тому в глаза. А может, повыцарапывала. Да что там – мне петуха или курицу нипочем не зарезать, не за ради никакой исключительной пользы для жизни! Даже какого-нибудь кузнечика, кобылку или бабочку – нет и еще раз нет! Ничего живого! Конечно!

Но ведь всем известно, что смысл жертвы, собственно, заключается в том, чтобы отдать что-нибудь для тебя очень дорогое.

Я выбрала желтый браслет с искусной чеканкой по кругу. Чеканка слегка потемнела от времени, и узкий браслет без застежки производил впечатление раритета. Впрочем, это и был раритет – его привезли мне когда-то из старинного грузинского монастыря.

Вот его я и решила отдать Нептуну, великому Богу Морей Посейдону. Величественному и грозному вершителю судеб. По крайней мере, моей судьбы. Так я думаю. Отдать – и просить милости.

Так укатала меня жизнь в своих головокружительных водоворотах.

В которых, увы, не наблюдалось ни особого счастья в личной жизни, ни особого везения в карьере, ни особых достатков.

А только труд, труд и еще раз труд.

Если ты ешь слишком много халвы, она надоест тебе хуже горькой редьки. Тоже произойдет и с редькой в излишних количествах. Таково свойство человеческой натуры – она непрестанно стремится к гармонии во всех своих проявлениях.

Созидательный труд – это, конечно, хорошо, а творческий труд, товарищи, и вовсе прекрасно! Но вот я стою на пирсе с браслетом в руках и размышляю о том, правильное ли место выбрала, чтобы принести его в жертву. И какие слова при этом следует говорить. О чем просить. То есть, молить. А если уж на то пошло – торговаться. Мол, я вот тебе это, а ты мне – в обмен.

В таких делах проблем несколько. Первая – выбрать среди накопившихся желаний самое главное. В смысле – то, без которого тебе и остальные не в радость. Ну, это, пожалуй, нетрудно. И даже, можно сказать, легко, после всего-то, что было. Упражнения на приоритеты жизнь меня заставляла делать не единожды, так что правила я выучила назубок.

Вторая – с ней посложнее будет, потому как никогда не знаешь заранее, примут ли Боги твою жертву, или нет. Достаточно ли она ценна для них? И насколько – для тебя? Как определить? Какими измерить мерками? Что их больше тронет? Твоя искренность? Преданность? Смелость? Дерзость?

А может, все зависит от того, насколько ты им понравишься, только и всего. Это я о греческих богах, не поймите неправильно. Они и проще, и ближе, и понятнее…

Ну вот, так ни до чего путного и не додумавшись, я просто забросила браслет подальше, произнеся про себя все уместные, на мой взгляд, слова. Сверкнув на миг в солнечных лучах, он тихо погрузился в сине-зеленую, спокойную с утра воду. А я спустилась с пирса и устроилась на берегу в ожидании какого-нибудь знака. Услышали – не услышали? Приняли – не приняли? Ну что сказать? Тут-то оно все и началось.

Первой появилась на камне некая дива. Именно так, потому что дамой ее назвать язык не поворачивался, ну а девушкой тем более.

Выплеснувшись из моря, как тридцать три богатыря, она уселась на горбатой спине камня, обросшего тягучими зелеными водорослями.

В кислотного цвета бикини и темных очках на пол-лица. На ее голубоватой, в цвет моря, руке желтел мой драгоценный, принесенный в жертву Посейдону браслет. Что само по себе привело меня в некоторую растерянность.

Да, насчет ног сказать забыла. Ноги у нее были вполне нормальные – длинные, красивые, с приличными лодыжками и без всяких там рыбьих хвостов. Хотя передо мной, несомненно, сидела русалка. И она, несомненно, меня дразнила, елозя браслетом по своей отвратительно – голубой руке вверх вниз. От этого чудного зрелища у меня аж дыхание занялось…

– Ну что, браслетик-то не жалко? – хихикнула она. Подождала немного ответа и, взмахнув руками, вышвырнула браслет на берег.

Мда. Я наклонилась, подняла его, повертела в руках. Дива глядела с любопытством, аж голову наклонила набок, как собачка в ожидании косточки.

– Не жалко, – ответила я. – Не для того отдают, чтобы потом жалеть.

Голос у меня при этом был неприятно – назидательным.

– А что, Богу Морей, Великому Держателю Земли, не по нраву моя жертва? – небрежно добавила я.

– Вау, вы гляньте на нее! Она думает, Главный только тем и занимается, что сидит и ждет, пока ему кто-никто подкинет хоть что-нибудь от щедрот своих земных!

И красавица, запрокинув голову, зашлась противным смехом. Отсмеявшись, оперлась руками о камень, скрестила свои замечательные нерыбьи ноги – видать надолго устроилась. Ну и что теперь?

– Тебя как зовут? – спросила я с любопытством. Искренним. Мне действительно было интересно.

Она выпрямилась, сняла очки. У меня как-то сразу мурашки по позвоночнику побежали. Ну, взялся за гуж, не говори, что не дюж…

– Зовут меня, детка, по-разному. Могу до вечера перечислять, пока голова не заболит. Есть у меня имена, что людишки давали, а есть и свои, морские, почетные. Тебе какое надо? А может, настоящее, а?

Браслет непостижимым для меня образом вновь очутился на ее голубоватом запястье и пополз, пополз вверх, остановишься лишь у сгиба локтя.

– Именно настоящее, Мана, именно настоящее! А мы и не догадались ей сообщить, ай-я-яй!

На камне появился еще один персонаж. Скажу честно, русалке возле него делать было нечего. Волосатый, длинноносый, с козлиной бородкой и маленькими острыми рожками. Шерсть его была абсолютно мокрой (что и понятно) и завивалась на груди красивыми полукольцами. Он устроился возле Маны, выставив вперед волосатые же лапы с перепонками между пальцев.

Ну и парочка! Интересно, какие еще явления природы вызовет мой невинный желтый браслет? Какие пучины взбаламутит? И ведь просьба у меня была не то что недозволенная. Такая себе обыкновенная человеческая просьба. Мольба о помощи. Крик души.

– Да зачем мне ваши имена, в самом деле! Не к вам я обращалась, не у вас просила. А если слова не те произнесла, то нет в том моей вины или злого умысла, а только незнание, – отбивалась я как могла.

А сама думала: ну зачем этому странному существу шерсть под водой? Чтобы греться? Шерсть и ласты. Рожки и борода. Водяной сатир?

– Тир, а не Сатир, если уж хочешь знать, – ехидно произнес он. – Волны катаю. Барашки на рога нанизываю. Чтобы хорошо курчавились, – уточнил он.

– Ну, если вы так замечательно слышите мои мысли…

– Жаль, ты наших не слышишь… – захихикали они в унисон. – вы их достаточно громко высказываете… – взъярилась я.

– … а если бы слышала, то ты умишком бы своим поняла…

– … да идите вы…

Кажется, перепалка наша набирала силу нешуточную. Но мне отступать уже было некуда. Да и не больно-то хотелось.

– … что Хозяин от ваших просьб и жалких даров уже и деваться куда – не знает…

– … монет…

– … ожерелий…

– … диадем…

– … браслетов…

– … старых шин…

– … пустых бутылок…

– … колясок

– … лодок

– … кораблей

– … деревьев

– … посулов, обещаний, клятв…

– … просьб, наконец, и умоляний …

Они вдруг замолчали, недоуменно посмотрев друг на друга.

– Слово вы неправильное сказали, – хмуро заметила я.

– Ну да, с тобой еще не так напортачишь, – проворчал Тир.

– С твоими просьбами. И с твоими браслетами, – буркнула Мана.

– У меня один, – пробормотала я тихо, но вполне внятно.

– Довольно дети, идите, отдохните! Счастливой вам охоты! – пробренчало, прозвенело.

Волны вспыхнули цепочкой белых огней и Тир с Маной тут же прыснули с горбатого камня в разные стороны – только их и видели.

Воду разрезали острые наконечники трезубца, сотканного из драгоценных водяных капель, взлетело древко, а вослед поднялся ОН.

Огромный, серебряный, смертельно опасный.

Признаться, я помертвела от страха.

– Да-да, понимаю, сейчас, – прогудел Бог Морей и щелкнул пальцами.

Теперь передо мной сидел рыжеволосый мужчина средних лет и среднего роста, с твердо очерченными губами и пронзительными голубыми глазами. Впрочем, нет, глаза его были зеленого цвета… Или серого… Почти стального… Или…

Желтый браслет тускло поблескивал у него в руках, он вертел его и рассматривал, слово даю, с большим интересом.

– Да, хм… – пробормотал сын Реи и удовлетворенно поднял на меня свои переливающиеся, изменчивые глаза. – Знаешь, что здесь написано?

– Знаю? Откуда? – растерялась я. – Там не было никакой надписи, – добавила, опомнившись.

– Ну как же, на древнегреческом…

– На древнегреческом? Браслет ведь из Грузии… Да и не знаю я древнегреческий…

Мой собеседник хмыкнул и потер трехдневную рыжую поросль на подбородке.

– Эллинский, да. И золото хорошей пробы.

Я перестала спорить. Достаточно было взглянуть на браслет, чтобы понять как сильно он изменился. Крупнее стал, значительно. И желтел как-то не по-медному, знаете ли… По внутренней его стороне бежала надпись на эллинском «С Богами Всеблагими Радуйся».

Я вспомнила музей Византийской культуры в Верии, так поразившие меня иконы раннехристианского периода. Счастливые, с сияющими глазами святые провожали меня взглядом, когда я выходила из зала.

В следующем – меня ждал другой век, где с темных досок смотрели мученики с привычно-печальным выражением глубокого страдания на лицах.

С Богами Всеблагими Радуйся.

Теперь я действительно понимала – что там написано.

Сотрясатель Земли осторожно положил браслет на зеленеющий водорослями камень.

– Твои печали знаю. И громкие, и потаенные, – сказал он.

И вздохнул: «Ничего обещать не могу. Но ты жди.»
Браслет соскользнул с камня и с тихим всплеском ушел на глубину.

Вода расступилась, взметнув вверх великолепное трехострое оружие и его обладателя, покрытого сияющими брызгами. А потом сомкнулась краями, пролилась серебряным ковшом, заиграла пенистыми барашками.

Так он ушел – а море осталось. По-прежнему зеленовато-синее, покрытое легкой, веселой рябью волн.

– Тихо-тихо, – пели они, – тихо-спокойно…

– Тихо-тихо, – вторили им чайки – тихо-спокойно…

Так мне, по крайней мере, казалось.

Откуда-то сбоку выплыла здоровенная туча и пошла гулять по небу. Лохматая, серо-черная в середине и белая по краям.

«Похоже, завтра будет дождь», – подумала я.

Стряхнула с ног прилипший песок и не спеша отправилась домой.

Елена АНТОНОВА


Рубрики
Людмила Шарга Одесса новости Проза Одессы

Людмила Шарга. Улыбка Белого Пьеро

На жестяной банке из-под чая сидел печальный Белый Пьеро. Его Лянке подарила мама. В широкополой шляпе, в белой атласной мантии с чёрными пуговичками-помпонами, с печальными чёрными глазами – Пьеро был невероятно красив и невероятно печален. Лянка улыбнулась ему: «Пьероша хороший… Доброе утро!».

Ей показалось, что глаза куклы повеселели.

Других кукол у Лянки не было. Они «не приживались». Её не прельщали золотоволосые красавицы в кружевных платьицах и шляпках, противные пластмассовые пупсы, которым все девочки её двора шили и вязали одежду, косолапые плюшевые мишки

В банке хранились Лянкины игрушки: цветные стёклышки, обточенные морской волной, морские камешки со смешным названием – галька , ракушки. Ещё было две больших раковины, которые Лянка часто прикладывала к уху и слушала далёкий шум морского прибоя. Так ей сказал продавец раковин, и Лянка сразу ему поверила.

К морю родители возили Лянку каждое лето. Море она очень любила, и мама часто вспоминала, как совсем маленькая Лянка пыталась поцеловать волну, или хотя бы погладить. Они останавливались у тёти Юлии, старшей папиной сестры, в большом доме, где было много-много комнат. В комнатах жили разные люди – тётя называла их квартирантами-дикарями. Объяснялось всё тем, что тётин дом находился рядом с морем.

А Лянка с мамой и папой отлично устраивались в полуподвальной комнатке, которую тётя Юлия называла «цоколь». Там было темно и прохладно даже в самые жаркие дни. Вот только запах не нравился Лянке, сладкий, приторный – до тошноты. Это были любимые духи тёти.

Море тётя Юлия не любила, никогда в нём не купалась и даже не загорала.

Каждый год – в конце июня – она приезжала в гости к Лякиным родителям на десять дней, и ходила на реку, и там купалась в любую погоду – даже в дождь.

Тётя привозила подарки: копчёное мясо, домашнюю крестьянскую колбасу, чай…

Вот и эта жестяная банка досталась Лянке, когда весь чай из неё был выпит. Банка была большая и очень красивая, на ней были нарисованы диковинные птицы с длинными клювами.

Ещё в жестянке было много сухих лепестков роз – маленькая Лянка собирала их под цветущим розовым кустом в школьном саду и несла домой, в надежде, что они останутся такими же свежими и нежными. Наутро, когда лепестки превращались в сморщенные обрывки непонятного цвета, Лянка плача, выбрасывала их, приносила новые – и так было до того самого дня, когда папа привёз ей из очередной поездки – а ему приходилось ездить часто и подолгу – альбом для гербария, – восхитительный, в серебристом тканевом переплёте, с серыми плотными страницами, отделёнными друг от друга полупрозрачной калькой.

Теперь Лянка, собирая лепестки, аккуратно разглаживала их и укладывала между двумя листами картона, завинчивая деревянную раму: приспособление для сушки растений и цветов очень напоминало пяльцы для вышивания.

Высушенных лепестков собралось так много, что в альбом они уже не помещались, и Лянка стала хранить их в конверте – в той же жестяной банке.

А потом на крышке жестянки поселился Пьеро – подарок мамы ко дню рождения.

В конце июня приехала тётя Юлия, и Лянка сразу начала считать дни до её отъезда.

Тётя занимала Лянкину комнату, и Лянке это совсем не нравилось. Ей приходилось спать на диванчике в кладовке.

Но мама с папой и слушать ничего не хотели. « Она гостья, раз выбрала твою комнату – значит, ты должна уступить. Нужно быть гостеприимной хозяйкой!»

– А почему же я не могу выбрать комнату в тётином доме? Я бы выбрала ту, которая в мансарде, с балкончиком.

– Это невежливо, – говорила мама. – И потом, все комнаты к нашему приезду бывают уже заняты, ведь сезон начинается в апреле.

– Постарайся полюбить тётю Юлию, – говорил папа. – Она столько хорошего сделала для нашей семьи.

И Лянка старалась. Изо всех сил старалась. Но пока выходило как-то не очень.

Дорожные новости были рассказаны, главные, как всегда, оставлены для ужина, чтобы и папа мог послушать. Мама стала накрывать на стол, а тётя принялась разбирать вещи. Лянка вызвалась помочь из вежливости. Но больше из-за того, что ей вдруг захотелось спрятать свою банку и Белого Пьеро подальше.

Тётя открыла свой огромный чемодан и вытащила оттуда… куклу.

Красавица – платиновая блондинка, в красных туфельках, в белых кружевных носочках, в белом платьице в красный горошек, и с таким же бантом в причёске, противно пищала «ма-ма» и закатывала свои фиалковые круглые глаза в обрамлении пушистых чёрных ресниц..

Тётя протянула куклу Лянке:

– Возьми. Это подарок. Меня на твоём дне рождения не было, поэтому я дарю тебе его сейчас. У тебя же ещё впереди знаменательное событие – ты идёшь в первый класс.

Кукла пахла копчёной колбасой и ещё чем-то знакомым и тошнотворным. Духами тёти Юлии. Этот нестерпимый запах преследовал Лянку в тётином доме всюду и исчезал только у моря.

Лянка посмотрела на Пьеро. Глаза его стали ещё печальнее, казалось, что он вот-вот заплачет. Она заложила руки за спину, но вспомнила, что мама говорила о вежливости, уставилась в пол и буркнула: «Спасибо, не надо».

– Что это значит? Как это «не надо» ? – растерялась тётя. – Это кто тебя научил грубить старшим, а? Ульяна, посмотри на меня.

– Я не грублю, – изо всех сил замотала Лянка головой, – я же вас поблагодарила.

Тётя покраснела от злости, и неизвестно чем бы всё закончилось, если бы в комнату не вошла мама, а за ней и папа.

Мама сделала «страшные глаза», махнула Лянке несколько раз рукой, – уходи, мол, скорее.

И Лянка, воспользовавшись ситуацией, выскользнула за дверь, но вспомнила, что хотела забрать банку и Белого Пьеро.

Вернувшись, она увидела тётю Юлию с банкой в руках, и растерянных маму и папу. Белый Пьеро лежал на полу, и Лянке показалось, что он плачет.

Тётя посмотрела на Лянку уничтожающим взглядом, бесцеремонно открыла банку и вытряхнула её содержимое на пол.

– Что это?! Что это такое?

По полу катились камешки, цветные стёклышки, несколько перламутровых бусинок, сухим дождиком просыпались лепестки розы, тихо и печально шурша. Очевидно, конверт расклеился.

Тётя сгребла всё в охапку и поднесла к Лянкиному лицу.

– Что это за дрянь, я тебя спрашиваю!

– Это не дрянь, – пожалуй, никогда ещё буква «р» не звучала у Лянки так твёрдо.

Тётя от удивления выронила «сокровища» из рук, а Лянка присела и, как ни в чём не бывало, начала собирать их в кармашек платья.

– Нет, вы только на неё посмотрите! Павел, что ты молчишь? От Полины твоей ждать, конечно же, нечего. Как она воспитывает ребёнка?! Хотя…какое воспитание, о чём я? Её саму ещё воспитывать и воспитывать.

Папа виновато развёл руками, а мама, взяв со стола жестянку, присела на корточки и стала помогать Лянке.

– Что я тебе говорила?! Полина, весь этот мусор надо выбросить. Ребёнок должен играть в нормальные игрушки. Девочки – в куклы, мальчики – в солдатиков. И в коллективные настольные игры, которые развивают логическое мышление и помогают становлению личности. А у неё что – один этот дурацкий тряпичный клоун, да коробка из-под чая полная какой-то дряни.

– Это не дрянь, – повторила Лянка, крепко-накрепко прижимая к груди жестяную банку. – Это – игрушки. Мне других не надо.

– Да ты знаешь, сколько стоит эта кукла?!

– Спасибо.

Лянка поставила банку на полку с мамиными старыми книгами, положила Белого Пьеро рядышком на маленькую подушку-думку, и сразу уснула, и не слышала, как за дверью её комнаты, долго о чём-то говорили и спорили взрослые.

На следующее утро она проснулась от шума отъезжающей машины. Папа отвёз тётю на вокзал.

После этого случая тётя Юлия больше не приезжала, и Лянкины родители перестали ездить летом на море.

«Что это мы, всё море да море… Надо же и горы посмотреть и леса, правда, Лянка?», – слишком уж бодрым голосом говорил папа.

И Лянка соглашалась, хотя прекрасно понимала причину, по которой поездки на море прекратились.

Папа чувствовал себя виноватым перед тетёй, всё-таки, она была его старшей сестрой. Она его вырастила, помогла выучиться. А во время войны она спасла маленького папу от голодной смерти – его и бабушку, их с папой маму.

Прошло семь лет.

Тётя Юлия позвонила вечером, поздравила Лянку с днём рождения. Слушая её дребезжащий голос в телефонной трубке, Лянка испытывала страшные угрызения совести, но всё равно передала трубку маме. Она знала, – сейчас тётя жалуется, что осталась совсем одна, и зовёт их всех в гости, хоть на несколько дней, обещая, что Лянка будет жить в комнатке мансарды – с маленьким балкончиком, откуда виден краешек моря.

И Лянка изо всех сил старается согласиться.

Но как только она пытается это сделать, где-то далеко, кажется – около сердца, поднимает голову маленькая девочка, с жестяной банкой из-под чая и Белым Пьеро, и твёрдо выговаривая букву «р» произносит: «Это не дрянь. Это – игрушки».

Лянка слышит, как мама говорит: « Не можем, никак не можем. В следующем году, может быть. Следующим летом…», – и облегчённо вздыхает, когда мама, наконец, кладёт трубку, и видит, что Белый Пьеро улыбается, сидя на старой жестяной банке из-под чая.

Людмила ШАРГА


Рубрики
Людмила Шарга Одесса новости Проза Одессы

Людмила Шарга. Ангел по вызову

«…Низковато – всего-то пятый этаж. Вот если бы с крыши. А так – неизвестно, вдруг ещё хуже будет. Переломаю кости. И упрячут в больницу.

А не переломаю – всё равно упрячут. В другую больницу, где к кроватям привязывают для полного спокойствия и до полного успокоения…»

– Серёжа! – Голос матери вырвал из тёмной воронки, вернул в рождественское январское утро. – Не стой на балконе – простудишься.

– Не стой… Да я и не стою – сижу.

Он ещё раз вгляделся в подъезд дома напротив. Дом – как дом, ничего особенного.

Минувшей ночью он сидел у окна и смотрел, как падает снег. Ночью всё видится иным, и самый обычный снег в свете фонарей кажется волшебным. Окна домов начинают исчезать – одно за другим, но всегда остаётся два-три, в которых свет не гаснет всю ночь – до утра.

Он представлял себе шкафы или полки, заставленные книгами, которых он ещё не читал, уютные кресла, мягкий свет настольной лампы под зелёным абажуром.

А может, это свет от ёлочных гирлянд…

Рождество.

Там, за окнами, пьют чай из тёмно-синих чашек с золотым ободком. В синей сахарнице кусочки сахару, а рядом, в синей розетке – варенье. Вишнёвое, кажется…

Да-да, вишнёвое, – и с косточками. Вот же они – тёмные капельки – косточки на блюдце.

Люди, сидящие за столом, говорят о чём-то, улыбаются, и кажется, что нет никого на свете счастливее.

Но так ли это на самом деле? Может и они глубоко несчастны, и Он, допив свой чай, идёт в спальню, ложится и не может уснуть, а Она моет посуду, долго смотрит в окно и… плачет.

Всё не то, не так. Весь мир не такой, как видится.

Когда Серёжа понял, что уже не будет прежней, беспечной жизни, пришли страшные мысли, которые засасывали в омут, в чёрную воронку безысходности.

Вчера ночью он читал книгу об ангелах – подарок матери к Рождеству. Ангелы, оказывается, есть и на Земле, но они совсем не такие, как думают люди. Ангелом может быть пьяница, бомж, калека…

Калека?

Серёжа посмотрел на свои безжизненные ноги и открыл балконную дверь.

На безлюдном шоссе появилась девушка.

Словно с небес спустилась.

Промчалась на бешеной скорости чёрная машина, и на узкой белой линии, разделяющей дорогу, словно во сне – из ниоткуда, возник тонкий силуэт. Под снегом линии не было видно, но там, где прошла девушка, остался след босых ног.

Она шла по только что выпавшему снегу, босиком, так, словно делала это всегда, и идти по снегу для неё – дело привычное, такое же, как по свежей молодой травке в конце апреля.

Откуда она взялась? Для первого трамвая – рано. Для последнего – поздно.

Серёжа хорошо знал, когда проходит первый трамвай, когда последний, спал он чутко. Но странным было даже не то, что девушка в половине четвёртого ночи шла босиком по только что выпавшему снегу. За её спиной виднелись… крылья.

Белые, кажется…

Огромные белые крылья!

Ещё сомневаясь, думая, что это воротник пальто или концы длинного шарфа, заброшены за спину, он привстал, чтобы разглядеть получше, и замер: получилось, значит… когда-нибудь получится и встать?

Она подошла ближе, и он смог увидеть не только крылья – а это были именно они, но и её личико: бледное, с огромными глазами.

Девушка свернула к новой многоэтажке, послышалось слабое эхо её шагов – шлёпанье босых ног по мокрой тротуарной плитке. У подъезда она зацепилась правым крылом за куст, обернулась и вдруг, совершенно буднично, как старому знакомому, с которым только что рассталась, помахала ему рукой.

– Серёжка… Так всю ночь и просидел у окна? – Руки мамы пахли сдобой и валерьянкой.

– Мам, а ты знаешь всех, кто в новом доме живёт.

– Что ты! Он вон какой огромный. Я и в нашем-то доме не всех жильцов знаю, так, только если в лицо. А что?

– Да так. Показалось.

Он снова открыл балкон и теперь уже с балкона смотрел на соседний дом. Снег почти растаял, и на дороге появилась белая линия.

На кусте рядом с подъездом что-то белело.

Снег? Пёрышко!?

– Мам, ты когда пойдёшь на работу, подойди вон к тому кусту, видишь, у подъезда? Сними это белое, и что бы это ни было, принеси мне.

Пожалуйста…

– Сегодня же выходной, Серёжа. Рождество. Ладно, принесу. Что ты так разволновался-то. Увидел что, а?

– Потом расскажу.

Он видел, как мать подошла к кусту, сняла с ветки что-то, потом повернулась и махнула рукой. И возникло ночное видение: снег, девушка с крыльями оборачивается и машет ему рукой.

Он едва дождался, пока мать вернулась.

– Что там?

Мать молча протянула руку: на раскрытой ладони лежало маленькое белое перышко.

– Птицу увидел какую?

– Я видел ангела, мам. И… я буду жить.

Он держал пёрышко на ладони и боялся дышать. Оно казалось живым, – нежное, тёплое,
невесомое.

– Серёжка… – Мать обняла его голову и заплакала. – Ты и раньше жил, сынок.

– Нет. Ты ведь не знаешь. Я после всего, что случилось, жить не хотел. Отец погиб, я – выжил, но остался в инвалидной коляске. Зачем такая жизнь, зачем? И я решил… ты только не плачь, ма… Я решил, что не буду тебе обузой. Не плачь, пожалуйста. Это прошло. Я и рассказываю тебе потому, что всё изменилось. Я давно уже подпилил перила на балконе. Но побоялся… что не умру, что опять попаду в больницу.

А сегодня ночью я увидел Ангела. И привстал с коляски, понимаешь, мам, привстал! Значит, смогу и встать когда-нибудь?
– Сможешь сынок, конечно сможешь. Вместе мы всё сможем.

Слёзы текли по её измученному, но ещё красивому лицу, и на всё это смотрел человек с портрета в траурной рамке, очень похожий на Серёжку.

Ника вошла на цыпочках, чтобы не разбудить Юльку, но та уже не спала.

– Ну и видок у тебя. Отогрелась? Может, ещё чайку?

– Клиент попался придурочный, – Юлька зевнула и закуталась в одеяло, – ангела, говорит, хочу. А потом взял и высадил прямо посреди мостовой. Лети, говорит, на то тебе и крылья, чтобы летать. Хорошо, что недалеко от твоего дома, а то бы замёрзла. Босиком ведь высадил, только его рубашка из одежды и осталась. Но заплатил хорошо, как и обещал. Теперь можно будет долги отдать, купить подарки и – домой.

Рождество всё-таки.

Она сняла с шеи замшевый чехол для мобильного телефона, вытащила несколько стодолларовых купюр и положила их в карман чёрной кожаной куртки.

На полу лежали сброшенные белые крылья…

Людмила ШАРГА


Рубрики
"Культура "Фотообзоры Людмила Шарга Приморский район г. Одесса Проза Одессы Статьи об Одессе

Людмила Шарга. Поствечерние размышления, или надежда – в подарок

Серединный осенний месяц – октябрь — никогда не повторяется. Он бывает разным: тёплым и ветреным, дождливым и туманным…

Октябрь – ещё и месяц странствий для меня. Обычно, в октябре я уезжаю из дому, но в этот раз всё было иначе – слишком трудным, тревожным и холодным выдался он.

И только последняя декада порадовала теплом и солнцем, встречами и письмами, среди которых был и анонс вечера поэзии и музыки.

Вот несколько строчек этого анонса, но сколь многообещающи они:

«27 октября в Лютеранском кафедральном соборе Святого Павла (Кирхе) состоится творческий вечер одесского поэта Ильи Рейдермана «Надеяться на понимание» под музыку органа в сопровождении трубы.»

Мне не раз доводилось бывать на таких творческих литературно-музыкальных вечерах Ильи Рейдермана в кирхе, где дух захватывает от высоты Слова и Музыки. Где всё соразмерно и размеренно, гармонично и осознанно.

Где лаконичность, простота и строгость интерьеров – до аскезы, только усиливает ощущение немыслимой высоты.

«Надеяться на понимание» – так называется книга поэта, вышедшая летом этого года в Москве (М.: Вест-Консалтинг, 2013 – 68 с.
ISBN 978-5-91865-255-8).

Такое название получил и вчерашний вечер, о котором можно говорить много и долго.

О том, что зал был полон.

О том, что вечер был удачным, возвышенным и цельным.

О том, что такие вечера запоминаются надолго, и длятся долго ещё после окончания и прощальных слов и аплодисментов.

Ты будто бы продолжаешь диалог с поэтом, отвечая на его вопросы, повторяя строчки стихов, размышляя над ними. Идёт работа духа. «Душа обязана трудиться!» — помните?

Мне хочется просто привести запись из своего дневника, сделанную вчера: 27 октября 2013 года, около полуночи.

«Даже если человека лишить всего, останется надежда.

Надежда на лучшее, на то, что всё образуется и перемелется. Надежда на понимание.

Человеку свойственны разного рода страхи. Страх одиночества, страх утраты, страх быть непонятым…

Да что там, человеку вообще свойственно бояться. Правда, одни боятся за себя – и это считается признаком эгоизма и трусости.

А кто-то боится за других, в конечно итоге – всё равно – за себя, потому что эти другие – люди близкие, как правило, если не самые близкие ли.

Не от этой ли боязни бросается человек, очертя голову, то в одну крайность – то в другую.

И возникают мнимые ощущения свободы, спокойствия и уверенности в себе, в близких, в дне завтрашнем, которые увы – эфемерны и непрочны, хотя и подкрепляются материальным – чаще всего.

Но это материальное, если и даёт ощущение свободы, то ненадолго. Очень скоро оказывается, что свобода эта – всего лишь наживка, заглатывая которую, человек становится ещё более несвободен.

И снова становится страшно, и снова – крайности, и так – по кругу – долго и бесполезно.

А надо-то человеку – всего ничего: воля.

А воля… это свобода внутренняя, свобода духа. Добавьте к ней воздуха чистого глоток, слово, музыку – и всё становится на свои места.

Но осознать необходимость этого «всего ничего» непросто, для этого «…душа обязана трудиться…» .

Но пребывать в душевной праздности легче, быть потребителем проще, как быть разрушителем. Ломать – не строить – душа не болит. А ведь обязана болеть, обязана. Иначе…

Иначе, это уже не душа. Это – заплывшее жирком нечто, позволяющее равно-душно существовать плоти. Пустота в пустоте.

То, во что превращается наша жизнь, наполненная такими пустотами.

Шарахаешься от колонок новостей, понимая, как никогда, что отсутствие оных – сама по себе прекрасная новость.

Помидорные бои и литературные оргазмы, марш «зомби» и эротические забавы поэтов и поэток, «поэццкие» перформансы с прилюдным отправлением естественных , но , всё-таки, интимных нужд…

Да есть ли спасение от всего этого безумного мира…»

Вчерашний тёплый октябрьский вечер стал ответом на этот и многие другие риторические вопросы, лишь только я переступила порог Дома, где звучали Музыка и Слово, где светлели человеческие лица и становились мечтательными взгляды, где оживали надежды – а что ещё человеческой душе нужно?

В одном добром старом фильме ученик, раскрывая тему сочинения «Что такое счастье?», написал: «Счастье, это когда тебя понимают…».

И дарят надежду, позволю себе добавить.

Надежду на понимание.

P.S. В программе вечера прозвучали произведения Баха, Гайдна, Чайковского, Лятошинского. За органом – Вероника Струк – организатор и арт-директор органных концертов в кирхе, концертмейстер Одесского Национального театра оперы и балета, дипломант международных фестивалей духовной музыки.

Виталий Буйницкий ( труба) – студент 5 курса Одесской Национальной музыкальной академии им. А.В.Неждановой по классу трубы (доц. Борух), артист оркестра Одесского Национального академического театра оперы и балета, лауреат международных конкурсов.

Илья Исаакович Рейдерман – поэт, культуролог, философ, музыкальный критик, член Союза Писателей России, член Южнорусского Союза Писателей.

Людмила ШАРГА, литературная гостиная «Дилижанс» / фото автора


Рубрики
"Культура Лазарь Кармен Проза Одессы

Лазарь Кармен. Сорочка угольщика

Лазарь Кармен родился в 1876 год в Одессе. В начале прошлого века он печатался в газетах Петербурга и Одессы, выпускал сборники своих рассказов, и в те годы его знала если не вся читающая Россия, то, по крайней мере, вся читающая Одесса.

Был седьмой час утра.
Залмановский приют, что против обжорки, давно опустел.
Сносчики, элеваторщики, лесники, бакалейщики и полежалыцики давно покинули уже приют и расползлись по всем щелям порта.
А Степан-угольщик и не думал оставлять приюта.
Встав час назад, он присел на матраце, обхватив обеими волосатыми руками свои колени, зарыл в них свою всклокоченную голову и проводил мутными глазами ночлежников.
Проводив их, Степан перевел глаза на приютского сторожа.
Тот, мягко ступая по липкому асфальту пола необутыми ногами, подбирал матрацы, складывал их вдвое и тесно развешивал на протянутой во всю длину палаты веревке.
Сторож после принес ведро воды, швабру и, подкатав до щиколоток брюки, развел на полу шваброй лужу.
Степан не спускал с него глаз. Мрачно насупившись, он следил за каждым взмахом его швабры и грязными ручейками, бегавшими по всей палате.
Степан повернулся потом к окну.
В закрытое и покосившееся окно печально глядела осень. Мелькал, барабаня в стекла, дождь, и проносились темные клочковатые тучи.
Сыро, грязно и скучно было в порту. И Степан отвернулся.
Он по-прежнему обхватил колени руками и зарыл в них голову.
Постороннему могло бы показаться, что Степан в данный момент занят какой-нибудь думой, навеянной осенью, и что эта дума, как червь, сосет и гложет его.
Но он ошибся бы. Степан ровно ни о чем не думал, хотя низкий лоб у него то и дело морщился.
Да ему и думать-то было не о чем. Все им было давно передумано.
В свое время бесконечно длинными зимними и осенними вечерами он думал о тех милых близких, которых он бросил, о возвращении к ним, о новой совместной с ними жизни, он думал и мечтал о работе на пользу страждущего ближнего, о торжестве добра и правды.
Он думал обо всем этом в продолжение двадцати лет пребывания своего в карантине, пока мозг у него наконец устал думать.
И Степан постепенно забыл о своих близких, о возвращении к ним, о совместной с ними жизни и несбыточном торжестве добра и правды.
Карантинная грязь, «сливки от бешеной коровы» (водка), проклятая угольная пыль, проклятые «штифты» (паразиты), пьющие запоем «дикарскую» кровь, ужасы зимней безработицы и общество «дикарей» без веры, без почвы под ногами, без надежды на светлое будущее, общество людей, потерявших человеческий облик, их горячечный бред ночью и пессимизм, доходящий до всеотрицания, до отрицания красоты, счастья и цели в жизни, вытравили из мозга и сердца Степана все, все без исключения.
И из человека, некогда мыслившего, получилось ходячее олицетворение апатии, ходячий отброс, ходячие лохмотья, из которых высовывались страшная, обросшая голова с мутным, безжизненным взглядом и грязные конечности, существо, прячущееся днем в пыльных и глубоких, как колодец, трюмах, а вечером в обжорке и в самых отдаленных уголках приюта.
Степан апатично работал, апатично ел, пил, апатично подставлял свою спину под резину стражника, апатично глядел, как портовый «кадык» (Воришка. (автор.)) выворачивал у него карманы и стаскивал с него теплушки.
Степан мог бы просидеть теперь на матраце, не изменяя своей позы, до вечера, если бы сторож не добрался к нему со шваброй и не крикнул:
— Чего матрац греешь?! Ступай! Ишь, расселся!
Степан медленно поднял голову.
— Чучело! — фыркнул ему в лицо сторож.
— Кто чучело? — равнодушно спросил Степан.
— Ты!
— Правда! — согласился Степан и чуть заметно ухмыльнулся.
— А еще дворянин, — покачал головой сторож, — образованный! Тьфу, срам какой! Поглядел бы ты на себя в зеркало. Не то что на чучело — на зверя похож. Ишь, волосища-то, патлы у тебя какие! Сам ты оборвался. Весь в клочьях, точно покусали тебя собаки. Необутый. Грудь и шея голые. Сорочки у тебя нетути; вместо нее одни подкандальники. Как у каторжана!
Степан слушал, и лицо у него менялось.
Когда сторож заговорил о подкандальниках, то Степан машинально потянулся к шее и сорвал с нее черный ошейник. Это был уцелевший воротник — остаток некогда бывшей на нем сорочки.
Он сорвал потом с обеих рук два таких же черных подкандальника — манжеты, тоже остатки сорочки, положил их на колени и стал мрачно созерцать их.
— Небось годика два назад одел сорочку, — сказал сторож.
— Два с половиной! — насупился Степан.
— Ну вот! — обозлился сторож. — А кто виноват, что у тебя нет сорочки?!
— Кто?! — грубо оборвал его Степан.
— Знамо, не я, а ты. Потому, что заработаешь — пропьешь.
— Как же иначе?! — по-прежнему грубо спросил Степан.
— Не пей! — строго сказал сторож.
— Не пей?! Эх ты, деревня безземельная, ду-у-бинушка, мужик сиволапый! А знаешь ли ты, что мне нельзя не пить?
— Почему?
— Потому… Э, да что толковать с тобою, — махнул рукой Степан. — Все равно не поймешь! Где тебе?! Почему, почему?!. Потому что душа водки требует. Иная душа морфий требует, другая — гашиш, третья — опиум, а моя — водки. Знаешь, что такое забыться? Никого и ничего не видать, ни тебя, ни обжорки, ни кадыков, ни банабаков, ни скорпионов, — никого, никого! Не понимаешь, так?!
— Ладно, хоть и не дворянин и не ученый я, а понимаю тебя. Сам иной раз пью. А все-таки без сорочки ходить — не модель. Этак не разберешь, человек ты или свинья.
— А у тебя сорочка есть? — стал иронизировать Степан.
— Есть!
— И ты, по-твоему, человек?
— Человек.
— Врешь — свинья. Честное слово, свинья! А если не сейчас свинья, то будешь свиньей. Слышал, невежа, о переселении душ? Вот умрешь, и душа твоя обязательно в свинью переберется. Чего глаза вылупил? Не веришь?!
— Ишь что выдумал! — махнул рукой сторож. — Много вас тут в карантине ученых. И чего только не врут. Один врет про солнце, что оно в милён раз больше земли, другой врет, что белые медведи водятся, третий — что есть земля, где люди змей и самую землю едят. Ладно! Знаем вас! Все вы мастера турусы на колесах разводить! Ты бы лучше, ей-богу, сходил теперь на берег. Попросился бы к подрядчику Плюгину или к боцману. До полудня поработал бы, заработал полтинник и сходил бы на тульчь (толчок) сорочку купить. А то сгниешь! Сожрут тебя штифты поганые, всю кровь высосут.
— Хочешь, я это сделаю! — вдруг оживился Степан. — Право!
— Посмотрим, — сказал сторож.
Степан больше ничего не сказал, вскочил с матраца, плотно запахнулся в свою хламиду и бросился к дверям.
— Смотри не раздумай! — кинул ему вслед сторож.
Очутившись на площади, Степан шибко заковылял под дождем к берегу.
Как раз на берегу боцман договаривал угольщиков.
Недоставало одного человека, и боцман взял Степана.
— Я работаю только до полудня! — заявил Степан.
— Почему? — удивился боцман.
— Хочу в полдень на тульчь сходить, сорочку купить.
— Сорочку? — засмеялся боцман. — Что ж, можно. Только гляди не пропей ее…
В полдень Степан вылез из трюма черный, как трубочист, получил у боцмана полтинник и сел на первый порожний биндюг, мчавшийся в город.
Через полчаса он уже находился на тульче.
— Может быть, пиджак хороший, твинчик, сапоги, картуз?! — обступили его старьевщики.
Степан растолкал их локтями и продрался к стоящим в ряд покривившимся будкам. На дверях будок болтались цветные рубахи и голландки.
— Пожалуйте сюда, мунсью! — крикнула ему одна еврейка из своей будки.
Степан подошел и спросил сорочку.
Еврейка перевернула вверх дном полку и из груды сорочек выбрала ему одну — белоснежную, с высоко поднятым воротником, с широкими манжетами и со сверкающими перламутровыми пуговичками.
При виде этой сорочки глаза у Степана загорелись, и, вцепившись в нее своими черными крючковатыми пальцами, он спросил:
— Сколько?
— Шестьдесят копеек! Она ни разу не ношена. Только что от швеи.
— Пятьдесят копеек, больше нет, последние даю.
— Ну, возьмите!
Еврейка получила деньги, сложила сорочку вчетверо, завернула ее в цветную бумагу и протянула ее Степану с пожеланием:
— Носите на здоровье.
Степан сунул свою дорогую покупку под мышку и, озираясь, точно боясь, чтобы кто-нибудь не выхватил ее, направился в порт.
— Надо раньше, — решил он дорогой, — сходить на газовую (Место за эллингом в порту, где помещается газовый завод. Механик завода по особой трубке отводит наружу отработанный пар, и этим паром дикари убивали своих паразитов/ (автор.)), попариться, а после одеть сорочку.
Решив так, Степан улыбнулся.
Он предвкушал заранее удовольствие от этой сорочки. Он чувствовал заранее ту приятную прохладу, которая охватит его, когда он оденет ее. Она плотно пристанет к его телу, сильно потертому лохмотьями и искусанному штифтами, ляжет белоснежными складками на его язвы и прилипнет любящим существом к его впалой зябнущей груди и бедрам.
— Что несешь?! — окликнул его в порту знакомый тряпичник.
— Сорочку.
— Стрельнул (Cтибрил. (автор.)) или купил?!
— Купил.
— А сколько дал?!
— Полтинник!
— Дурак! На полтинник мы с тобой знатно выпили бы. И на кой бес тебе эта сорочка?! Пропьем, что ли?
— Н-нет! — махнул рукой Степан и, отвернувшись от соблазнителя, шибко зашагал к газовой.
Вот и газовая!
Из трубки клубами вылетал пар и точно приглашал Степана очиститься.
Отложив сорочку в сторону, Степан стал поспешно раздеваться. Он скинул хламиду и поднес ее к трубке.
Пар забрался во все дыры и щели хламиды, стал жечь штифтов, и, глядя на них, Степан злорадно приговаривал:
— Так вас, приютские шельмы! Жги их! Что, штифты поганые?! Думали, коли в порту бани нет, так и суда на вас нет?! Нет расправы для вас?! Шалишь!
Степан основательно выпарил хламиду и стал парить жилетку.
Он до того ушел в свою работу, что не заметил, как тихо подкрался юркий кадык и сгреб его сорочку.
Кадык бросился тотчас же бежать.
Стук башмаков кадыка заставил Степана повернуться.
— Карраул! Грабят, лови его! — издал он нечеловеческий вопль и почти голый бросился догонять кадыка.
Тот легко улепетывал, вилял, увертывался, перескакивал через шпалы, обегал вагоны.
Степан, однако, настигал его.
— Сорочку, сорочку, кадык, отдай, убью! — хрипел он.
Степан протянул руки и готов был уже схватить его, как вдруг что-то обожгло его голову, оглушило, и, взмахнув руками, как подстреленная птица, он растянулся лицом на рельсах.
Здоровенный парень в голландке, босой, рыжий, со злыми зелеными глазами, нагнавший Степана, выронил из рук большой окровавленный камень, перескочил через истекавшего кровью Степана, присоединился к кадыку, похитившему сорочку, и вместе с ним юркнул под эстакадой…

………………………………………………

Степан с проломленной головой очнулся в приемной больницы.
Когда дежурный врач спросил его, кто его ударил, то он поглядел на него безумными глазами, задрожал всем телом и прошептал:
— Отдай сорочку…
— У него бред, — сказал врач и распорядился отправить его в палату.
Спустя час Степан, не переставая бредить сорочкой, умер.

Источник текста: Л. Кармен «Рассказы», М: Художественная литература, 1977.


Рубрики
"Культура Новости Одессы Олег Дрямин Отдых Одесса Проза Одессы

В одесском Городском Саду случилось настоящее музыкальное чудо

Сегодня 1 сентября вышел на балкон приютившийся в старом одесском дворике. Под балконом сиренево-голубыми факелами помогая утреннему солнцу светила молодая сирень. Почему она зацвела? Первый день осени. Маленькое чудо. А почему маленькое?

Да потому что настоящеё чудо одесситам и гостям города подарили вчера наши родные ЗВЁЗДЫ мирового уровня: джаз-вокалистка и красавица Анастасия Букина, пианист Юрий Кузнецов и дирижёр великолепного оркестра Игорь Шаврук.

В Горсад мы с друзьями пришли заранее, как нам и посоветовали добрые люди. И действительно, за час до концерта уже почти не оставалось свободных мест. А главное, нам посчастливилось присутствовать на репетиции, на которой более открыт характер артиста.

Нельзя было не заметить, что Анастасия, Игорь и Юрий не просто люди обладающие талантами от Бога, но это люди с доброй душой и здоровым чувством юмора.

Когда уже шёл Концерт, я обратил внимание на сцену.

Она занимала большую часть Горсада: в знаменитой ротонде расположился камерный оркестр, в нескольких шагах от ступеней беседки располагался помост, на котором стоял концертный белый рояль, за роялем музицировал Юрий Кузнецов. Рядом, взяв в руку микрофон пела прекрасная фея волшебного вечера Анастасия Букина. Над зрителями как огромные люстры нависали диковинные кроны предосенних деревьев случайно разукрашенные сценической подсветкой. За ротондой на Дерибасовскую и Горсад прорезая синеву падали светящиеся звёзды (их все вечера запускают продавцы игрушек). С правой стороны от меня сидела молодая женщина с крошечным ребёнком, которому было явно меньше года. Ребёнок спал и не проронил ни звука за весь Концерт. Она так походила на Мадонну с ребёнком.

По окончанию джазового Концерта букеты цветов исполнителям, аплодисменты и крики БРАВО! БРАВО! БРАВО!

Среди идущих с Концерта людей, тут и там, слышались обрывки фраз:

«У Анастасии прекрасный стиль и образ, а голос…».
«А какой огромный букет роз ей подарили- роз сто пятьдесят- двести в нём было..».
«Классика в джазе..».
«Джаз-концерт самой высокой пробы».
«Пианист Кузнецов исполнял виртуозно, с необычными гармонией и драйвом…».
«Дирижёр великолепен, но цветы заслуживают все музыканты…».
«Да, но подарок ему — оценка всему коллективу..».

Вот такие бриллианты фраз летали по Одессе.

Спасибо устроителям и ДРУЗЬЯМ, пригласившим меня и моих родных на этот сказочный неповторимый джазовый концерт.

А расцветшая у нас во дворе сирень, это эхо вчерашней сказки. В этом же нашем дворе, как раз напротив вспыхнувшей цветом сирени находится парадная старинного дома где когда-то жил знаменитый писатель Юрий Олеша.

Кто не верит, что сегодня 1 сентября зацвела сирень, можете прийти во двор дома №3 на улицу Юрия Олеши).

1.09.2013г.
Олег ДРЯМИН

Фото взяты с официального сайта г. Одессы www.odessa.ua