Рубрики
- Виктория Колтунова: я так думаю Одесса новости Проза Одессы

Виктория Колтунова. КОШКИ

Кошки

Подходя к дверям своего офиса, Ольга увидела маленький пушистый комок, прижавшийся к бронированной двери. Она легко взбежала по ступенькам и присмотрелась к кусочку полосатого меха. Котенок, дрожащий то ли от холода, то ли от страха. Маленький еще, кошачий подросток.

Ольга, несмотря на обычную осторожность, взяла котенка на руки и осмотрела. Обычная, дворовая кошечка, только сильно дрожит. Может больна?

Ольга отперла своим ключом дверь, вошла внутрь, налила в блюдечко молока из холодильника и поставила блюдечко под стул, куда забился котенок. Не ест.

Ольга позвонила заму, отдала распоряжения на день, села в машину и поехала с котенком к ветеринару. Тот осмотрел малыша и сказал, что это кошечка, девочка, абсолютно здоровая, а дрожит просто от страха.

— Наверное, она впервые оказалась на улице. Кто-то выбросил из дома. Видите, она упитанная, чистая, без блох. Явно домашняя.

Ольга расплатилась с доктором и увезла котенка к себе. Не то чтобы ей нужна была дома кошка, но страх маленького существа не позволял ей снова оставить его на улице, и от кошечки, прикорнувшей в машине к ее боку, исходило какое-то нежное и ласковое тепло, которого Ольге не хотелось лишаться.

Дома она устроила кошке домик из картонной коробки, которую выложила кусками старого пальто, приготовила две мисочки, для питья и еды. Домик поставила в углу кухни.

Назвала нового члена семьи Люсиндой. Или Люси. А проще – Люсей.

И потекла их совместная жизнь.

По сути, Ольга обрела подругу. Люська провожала ее на работу, бежала до угла, а если Ольга уезжала машиной, то хотя бы до машины. Весь день сидела на окне и смотрела на улицу. Около шести вечера начинала проявлять признаки беспокойства, прислушивалась. Звук Ольгиной машины знала безупречно, стоило Ольге подъехать, как Люська опрометью сбегала вниз с третьего этажа, заводя свое мурлыканье еще в коридоре. Она очень громко мурлыкала, как паровоз. Если Ольга уходила недалеко и без машины, Люська провожала ее до угла и ждала там, обвив лапки хвостом. Завидев издалека, сразу же начинала мурчать, подбегала и «вела» свою хозяйку до самого дома.

Тихие, спокойные вечера были самым любимым временем их совместного общения. Ольга читала или смотрела телевизор, а Люська лежала у нее на груди, обхватив лапками шею.

Как-то Ольга заметила, что с тех пор как в доме поселилась Люська, у них с мужем стало меньше ссор и разногласий. Словно она смягчала их характеры своим теплым присутствием. Будто берет огонь на себя, однажды подумала Ольга.

Они прожили с Игорем восемь лет. Первые два года все было неплохо. А потом, откуда ни возьмись, пошли ссоры, недоразумения. Игорь все чаще приходил с работы злой и раздраженный и все больше напоминал Ольге ее вечно хмурого отца. Ольга догадывалась о причине — его бывшие сокурсники пошли в рост и чего-то достигли, тот в банке, тот в частном бизнесе, набирали силу, богатели, начали с ним обращаться снисходительно, как с недорослем. А Игорь застрял на одной ступени, и дальше у него ничего не получалось. Ольга понимала, что его гложет зависть и чувство неудовлетворенности собой. Она и жалела его, и слегка презирала за эту зависть и слабость, и злилась сама на себя за это чувство. Идти к Ольге в подчиненные он не хотел. И она не хотела. В бизнесе он был ноль и только мешал бы ей. Сама Ольга из «послушного козлика», как ее называл Игорь, превратилась в человека со своим мнением. Игорь утверждал, что его все устраивает, но в душе злился на жену. Ольга, хоть и сочувствовала ему, но перебороть себя ему в угоду тоже не могла. Если она считала нужным вложить деньги во что-нибудь, а он был против, из чистого желания показать себя, то она не могла допустить, чтобы благополучие семьи зависело от его глупых капризов. Чем дальше, тем больше отдалялись супруги друг от друга, и Ольга чувствовала себя одинокой.

Ее положение усугублялось тем, что отца она помнила плохо и мало. Он ушел из семьи, когда ей было 7 лет, а до того ею не занимался, и Оля видела его только по вечерам, вечно хмурого, недовольного жизнью, часто пьяного. Мать тоже девочку вниманием не жаловала. Страшно ревновала бабника-мужа, пропадавшего черт знает где, и винила, пусть скрыто, маленькую дочку в том, что из-за нее не может контролировать мужа, вынуждена сидеть дома, когда он шляется.

В конечном счете, Ольга привыкла к тому, что родители сами по себе, а она сама по себе. Любила она их тем больше, чем они ее меньше. Других-то родителей у нее не было, и девочка страдала оттого, что ее одноклассницы рассказывают всякие истории, как их любят и балуют папы и мамы, а она слова ласкового от отца с матерью не слышит. Все по делу, и в тоне приказа. А теперь и муж отдаляется от нее. Хоть сотрудники хорошо относятся, утешала она себя, понимая, что утешение это слабое и действует только, пока она им платит зарплату.

Только один случай из детства помнит она, греющий душу. Ей 16 лет, она стоит у зеркала и расчесывает свои густые волосы, а ее мама вышивает наволочку для подушки на диван. Обе поют песню Анны Герман «В жизни раз бывает 18 лет», их голоса так красиво сливаются в унисон, и эти несколько минут, пока они снова и снова выводили голосами нежную мелодию, запомнились ей как символ семейной жизни, как теплое воспоминание о матери. Других теплых у нее не было.

И была боль. За год до того, как Игорь и Ольга поженились, она сделала аборт, на который он ее уговорил. А потом врачи лишили ее всякой надежды на другого ребенка. Значит, кроме Игоря у нее больше никого близких не будет.

Накануне ее 30-го дня рождения Игорь снова пришел какой-то злой, напомнив ее всегда хмурого отца. Она не стала его ни о чем спрашивать, накрыла на стол, покормила. Села за отчетность, Люся прикорнула у нее на коленях, обволакивая легким мурчанием. Игорь смотрел ток-шоу Савика Шустера. Постепенно втянулся в разгоравшийся на экране спор.

Люська мне ближе Игоря, с раздражением подумала Ольга.

Утром, когда она проснулась, мужа уже не было. Он должен был приходить на работу к 9-ти, а она как начальник в свой день рождения, юбилейный, и вовсе приходить не собиралась.

Ольга полежала в постели, чувствуя на сердце тоску.

У меня все хорошо, успокаивала она себя, работа, семья, это просто моя распущенность, как говорила мама. Надо взять себя в руки.

Она подошла к окну. Ее родная улица и в 30 лет выглядела точно так же, как и в ее казавшееся далеким детстве, разве что обветшала.

Внезапно по лицу Ольги покатились дробные слезы.

— Мама, мама, — зашептала она окну, — ну почему ты меня не любила, почему? Разве я была плохая? Разве огорчала тебя, разве я сама тебя не любила? Почему так, почему я не помню ни одного разговора с тобой по душам, ни одного совета как жить, ты бросила меня в эту жизнь, как за шкирку, я барахталась всю жизнь сама, но это же несправедливо, мама! Ты так нужна была мне! Ведь ребенок, он маленький, и не может жить без материнской заботы. А потом ты ушла, и я не знаю, помнишь ли ты меня вообще там, где сейчас находишься, или снова и снова думаешь только об отце. А я? Мамочка, я так любила тебя, я знаю, что именно в этом была моя ошибка, никогда нельзя любить кого-то сильнее, чем он любит тебя, потому что все то, что дается в избытке и задаром, то не ценится! Кроме тебя у меня вообще никого не было в жизни, и Игоря у меня нет, никого у меня нет, и тебя нет, и мне так плохо, мама. Пусть бы ты такая суровая, как была, пришла ко мне хоть на минутку! Я скучаю по тебе, мама, даже по такой, какой ты была.

Ольге было горько, она отошла от окна, легла на кровать и в голос заплакала. Все равно никто не слышит и не видит. Можно дать себе волю. Поплакав, она уснула на боку, сложив под щекой обе ладони и подогнув под себя ноги.

Внезапно она ощутила что-то теплое у спины, привалившееся к ней. Ольга не просыпалась, но ей показалось, что это ее покойная мать сидит около нее на кровати, прижавшись теплым боком к ее спине, и тихо говорит ей: не думай так, доченька, я очень тебя люблю. Очень.

Ольга проснулась. Матери около себя не обнаружила, только Люська привалилась к ее спине, грела ее, и смотрела на нее внимательно желто-зелеными глазами.

Это мне приснилось, подумала Ольга, Люся теплая, прижалась ко мне, вот и приснилось, что это мама. Нет у меня мамы, и мужа нет, есть только кошка.

Ольга взяла Люську под лапки, обвила ими свою шею и прижала Люську к себе. Почувствовала своей грудью, как часто бъется маленькое кошачье сердечко. Испугалась, не заболела ли? Потом вспомнила, у кошек сердцебиение 138 ударов в минуту, у людей 120, значит, все в порядке. Люська вытянула мордочку и уткнулась ротиком в ее щеку.

Несколько дней Ольга не могла все-таки избавиться от мысли, что во сне к ней приходила мать, что она, там, где она сейчас есть, раскаялась в холодности к дочери и пришла ее утешить.

Это ощущение крепло день ото дня. И, в конце концов, превратилось в убеждение. Ольга была уверена, что мать вернулась к ней, и незримо находится в квартире. В виде какого-то фантома, что ли. Она ощущала это в общей атмосфере дома, в собственном непонятном умиротворении, что на нее снизошло.

Однажды, гладя Люсю по полосатой рыже-серой шерстке, проводя рукою по теплой спинке, сотрясавшейся в такт громкому мурлыканью, Ольга подумала, а ведь это ощущение вернувшейся матери возникло не тогда, когда она спала, и мать приснилась ей, а еще раньше. Она проанализировала свои чувства и решила, что все правильно, несколькими неделями ранее она подумала, что Люська вносит теплоту и спокойствие в их с Игорем маленькую семью.

А уже потом ей приснилась мать, когда она плакала и звала ее как в детстве, и с тех пор появилось ощущение вернувшейся в дом заботливой, любящей мамы.

А что, если… мысль абсурдная конечно, но если… Люси и есть ее мама, воплотившаяся в кошку? Или хотя бы посланец ее матери? Может, там, на небе, мать раскаялась, особенно после того, как Оля плакала у окна и мать, наверняка ее слышала и видела оттуда, с неба. Ей стало жалко дочь, и она послала это маленькое создание или сама пришла в ее облике? Нет, Люська появилась раньше. Стоп. А не потому ли, что уже появилась Люся, ей пришлось пережить те воспоминания? И плач ее, не был ли провозвестником того, что в ее семье уже произошли перемены?

Как бы то ни было, с тех пор Ольга стала по-особому относиться к Люсе, и в ее душе поселились тепло и постоянная, нежная радость.

Но однажды, возвращаясь домой с работы, Ольга не увидела на углу знакомый полосатый силуэт. Не было Люськи и дома. Соседи не видели ее с утра.

Ольга в панике обежала все прилегающие кварталы. Сбегала на Новый рынок, вдруг кошке захотелось рыбки, торговки рыбного корпуса всегда подкармливали чужих котов. В интеллекте Люськи Ольга уже не сомневалась, а кошки, проходящие со стороны рынка, облизывались, и пахли рыбой, так что она вполне могла сообразить, куда бежать за лакомством. Но Люськи не было и там.

Ольга в отчаянии вернулась домой. Игорь, с его неуклюжими утешениями типа, другая будет, вызывал у нее только раздражение.

А в это время…

В это время Люська, мягко перебирая лапками, бежала по тротуарам Французского бульвара, мимо старых Одесских санаториев, в сторону Аркадии. Она очень осторожно проходила перекрестки, и хотя в Аркадию ближе было через проспект Шевченко, но кошка выбрала именно этот путь, он был безопаснее, да и красивей тоже.

Пробежавшись по дну маленького зеленого оврага уже в самой Аркадии, поскольку там можно было скрыться в кустах, Люська выскочила на склон и промчалась вправо, в сторону 16-ой Фонтана. Спустилась по склону между зарослями и нырнула в незаметный ход, вырубленный в рыжеватой песчаниковой породе. Это был вход в катакомбы.

Люська промчалась по подземному коридору, свернула направо, еще раз направо, осмотрелась. Ее глаза, отличающие в темноте сплошную породу от проходов, и обоняние довольно хорошо подсказывали ей направление.

Наконец, она свернула в едва заметный маленький лаз, в который не могло бы пролезть более крупное животное, не говоря о человеке, и оказалась в пещере. Несмотря на отсутствие источников света, в пещере можно было различить стены, слегка мерцавшие голубыми искрами. Посередине пещеры с потолка свисала веревка, вроде двух свитых вместе лиан. Люська подскочила, ухватилась за веревку и легко взбежала по ней вверх.

Выскочила в круглое конусообразное отверстие вверху и оказалась в большом зале, ограниченном матовыми стеклами, сквозь которые струился мягкий белый свет. По стенам зала стояли невысокие шкафчики, вокруг сновали люди в длинных одеждах, а также коты и кошки всех мастей и пород.

Люси подошла к одному из шкафчиков, встряхнулась и сбросила с себя кошачью шкуру. Выпрямилась. И вот она уже не кошка, а красивая молодая женщина. Из шкафчика она достала балахон той же расцветки, что ее шкурка, надела на себя. Балахон застегивался на левом плече застежкой с блестящими камнями и такой же застежкой на левом боку.

Люси прошла в следующий зал. Там раздавалось мягкое жужжание голосов, на скамьях, расположенных амфитеатром, как в университетской аудитории, сидели люди разного возраста в балахонах расцветки кошачьих шкур.

У стены стол, за ним в кресле восседал Он, их Руководитель, в белом балахоне, застегнутом на плече и боку алмазными застежками.

Он просматривал что-то в рукописной книге, лежащей перед ним на столе.

Люси прошла к своему месту на скамье и села. Прозвучал гонг. Говор в зале стих, все сосредоточились на Руководителе, который поднял голову и посмотрел на них.

— Приветствую вас, господа. Сегодня у нас годовой отчет. Прошу. Кот Рыжун, начнем с вас.

— Я душа умершего архитектора Карпова Николая Андреевича. Приставлен к главному архитектурному управлению города. Курирую его уже три года. Проживаю под лестницей. Отношение ко мне ровное, хорошее. Новости за последний год — принято Постановление о застройке склонов. Это закроет нам вход в туннель. Других новостей пока нет.

В зале поднялся шум, зазвучали взволнованные голоса.

— Тише, тише, Господа. Эту новость мне уже донесли. Будем искать обходной путь. На километр ближе к 16-ой Фонтана можно прокопать новый туннель. Там стенка катакомб подходит близко к морскому обрыву. Вы остаетесь опекуном Управления на следующий год. Садитесь.

— Кот Баюн, прошу.

— Я душа покойного сварщика Ивана Демидовича Круглова. Опекаю своего маленького внука Петю. Проживаю на кухне. Он замечательный мальчик. Мы с ним друг к другу очень привязаны. Недавно никак не мог выучить урок по математике. Очень боялся учительницы. Я успокаивал его, мурлыкал, пока он не перестал нервничать. Ребенок успокоился и все пошло, как надо. Еще. Я знал, что если он в воскресенье пойдет гулять, его побьют мальчики из другого двора. Спрятал один ботинок за кухонным шкафчиком, пока искали, опасность миновала, чужие мальчики ушли. Прошу продлить мне срок пребывания у внука на следующий год.

— Хорошо. Принимается. Кошка Чернуха. Прошу.

Поднялась женщина лет 50-ти с озабоченным, даже замученным, как отметила про себя Люси, лицом.

— Я душа умершей Елены Петровны Пинчук. Опекаю бывшего мужа Андрея Пинчука. Проживаю в сарайчике. Отношение ко мне среднее. Он пьет. Я по мере сил стараюсь ему помочь. Отвлекаю, создаю уют в доме. Несколько дней назад опрокинула на столе открытую бутылку с водкой, чтобы ему меньше досталось. Получилось.

— И он вас избил, так?

Чернуха опустила глаза в пол.

— Да.

— Кошка Чернуха, у вас же есть и другие родственники на Земле?

— Есть дочь Ольга. Замужем. 30 лет. И зять Игорь.

— Так почему вы не хотите опекать свою родную дочь? Эта пьянь, ваш бывший муж, который довел вас до инсульта, и вы умерли на полу в коридоре, пока он в беспамятстве храпел на кровати, неужели на ваш взгляд, заслуживает большей заботы, чем молодая женщина, которой вы дали жизнь?

— Он пропадет без меня, — угрюмо сказала Кошка.

— Туда ему и дорога. А ваша дочь нуждается в вас. Вы не дали ей тепла и ласки в детстве, так дайте его сейчас.

— Он пропадет без меня, — еще раз, упрямо проговорила Чернуха. — Я прошу вас, дайте мне еще год.

— Задача умерших людей, которым дана честь превращаться в кошек, — опекать на Земле своих близких. Заботиться о них и дарить им ласку. Вы – черная кошка. Вы должны переходить дорогу человеку, когда его подстерегает опасность, и предупреждать тем самым, чтобы он был осторожен. А вы вместо этого взвалили на себя заботу о недостойном человеке. Вы не выполняете своей миссии, Кошка Чернуха. Или идите к дочери, или я лишу вас звания кошки.

— Нет, нет, не делайте этого, — завопила Чернуха. – Прошу вас, дайте мне еще год. Я постараюсь его исправить, внушить ему, чтобы он меньше пил.

— Горбатого могила исправит, — сказал Руководитель, делая пометку у себя в книге. – Ладно, я даю вам год. Но это последний. Если он не станет меньше пить под вашим влиянием, в чем я очень сомневаюсь, уйдете в сонм обычных отлетевших душ. Кошки из вас все равно не получается. Хорошей кошки.

— Так, далее. Кошка Люсинда, прошу. Вы у нас на первом годовом отчете, так?

— Да, — прошептала потрясенная Люси. Вот кто такая Чернуха! Оказывается это мать ее дорогой подопечной Ольги.

— Кошка Люсинда, отвечайте, что вам удалось добиться за год.

— Я… я стараюсь окружить мою подопечную теплом и лаской, чтобы восполнить ту любовь, которой ей не хватает в жизни. Ее муж холоден к ней, и она никогда не знала любви ни родителей, ни детей, своих детей…

Люсинда разрыдалась.

— Прекратите плакать, Кошка Люсинда, успокойтесь. Она сама виновата. Она сделала аборт, когда была беременна своим первым ребенком — вами. Пошла на поводу у своего мужа, не проявив достаточной твердости, чтобы защитить вас. Она могла настоять на своем, и стать лучшей матерью, чем ее покойная родительница. Но вместо этого она совершила смертный грех убийства. Вы – душа ее нерожденной дочери, и вы совершенно не обязаны заботиться о ней. Наши кошки – это души тех, кто умирает своей смертью, либо от руки чужих людей, и возвращаются на землю, чтобы быть с теми, кого любили при жизни, помогать им жить дальше. Но ваша мать Ольга сама добровольно убила вас. Вы не обязаны ни любить ее, ни заботиться о ней, это против наших правил.

— Но я все равно люблю ее, я простила ее, — я хочу быть с ней! Прошу вас, Руководитель!

— Зачем вам прощать свою убийцу? Вы не обязаны. На земле кошек подстерегает множество опасностей. Вас могут отравить злые люди, и вы умрете снова, в страшных мучениях. Вы можете попасть под машину. В конце концов, сама ваша подопечная может выбросить вас на улицу, где кошек подстерегают голод и холод. Зачем это вам. Жизнь на Земле очень тяжела. Вы уже один раз погибли мученической смертью и заслужили жизнь безгрешного существа в сонме отлетевших душ. Вы можете дослужиться до ангела. А вместо этого избираете судьбу маленького животного, которого всякий прохожий может пнуть ногой. Я не советую. Вернитесь к нам.

— Нет, Руководитель, нет. Она избавилась от меня, жестоко избавилась, я претерпела страшные мучения, пока не отлетела моя душа, но я все равно не могу отрешиться от нее. Я помню эти страшные муки, когда железные щипцы рвали мое тело в ее утробе, и я вопила к Богу, чтобы поскорей закончилась эта пытка, и я умерла бы. Но она — моя мать, даже такая, какая есть. Отпустите меня к ней! Поймите, она видит во мне свою покойную мать, которую воплотила Кошка Чернуха, но Чернуха не хочет к ней идти, она хочет остаться около своего бывшего мужа. А если я не вернусь к Ольге, она снова потеряет ту, которую, как думает, обрела. Прошу вас, не дайте ей снова потерять мечту. Пусть даже я не ее мать, а ее дочь. Муж ее не любит, у нее никого нет, кроме меня. Прошу вас, Руководитель. Я люблю ее! Я простила ей все, простила и люблю!

Через два дня после того, как пропала Люська, Ольга, возвращаясь с работы, увидела ее, терпеливо ожидающую на коврике у двери. Ольга схватила ее, прижала к себе. Снова ощутила частое биение ее сердечка, теплоту и шелковистую мягкость шерсти. Люська уткнулась мордочкой в ее шею и успокаивающе замурлыкала.

Я с тобой…

8 декабря 2012 г.

Виктория КОЛТУНОВА


Рубрики
- Виктория Колтунова: я так думаю Проза Одессы

Виктория Колтунова. Крушение

Крушение

Перрон блестел от дождя, пассажиры перешагивали мелкие лужицы, таща за собой чемоданы на колесиках, колесики расплескивали воду крохотными фонтанчиками. Воздух был свеж, и вокзальный шпиль четко выделялся в серо-голубом небе.

Чиликов бодро подкатил свой небольшой сак к входу в вагон, поднял его наверх. Проводник посмотрел билет, кивнул – проходите.

Его место было 37-ое, последнее купе. Ладно, не плацкартный, туалетом пахнуть не будет. Тем более что вагон новехонький, с панелью лампочек над дверью и современным сливом в туалете.

В купе уже было два пассажира – пожилой бывший военный, в форме, с которой были спороты погоны и второй, в штатском, который усиленно бил военного по спине, так как тот подавился куском колбасы. Колбаса была разложена на столике и яростно благоухала чесноком.

— Чего не хватало, — подумал Чиликов, — всю дорогу буду чеснок нюхать. А потом еще самогонку вытащат, тоже сивухой понесет. И толку, что туалет новый, все равно запахи.

Чиликов был очень чувствителен к запахам и с трудом их переносил.

Военный справился с колбасой, и штатский обернулся к Чиликову.

— Добро пожаловать в нашу компанию, — третьим будете.

— Не хватало еще третьим на самогон, — с неприязнью подумал Чиликов, но вскоре понял, что слово «третий», относилось только к количеству обитателей купе. Он втащил свой сак, положил его под нижнюю полку и снял куртку.

В купе появился четвертый пассажир, с золотым перстнем на пальце, в длинном распахнутом пальто и костюме под ним. В руках он держал кожаный коричневый кейс. На вид, довольный жизнью интеллигент.

— Управленец какой-то, — подумал Чиликов.

Поезд тронулся и, мягко постукивая на рельсовых стыках, покатил из Киева в Одессу.

Чиликов стоял у окна и смотрел на пролетавшие за стеклом пейзажи. Справа налево наплывала громада леса, местами черного, уже облетевшего, местами еще красножелтого. В крайнем углу окна промелькнуло на вершине осины огромное воронье гнездо, похожее на несуразную женскую шапку. Между деревьями показалась прогалина, уходящая вдаль, видно грейдерная дорога, освещенная луной, таинственная, влекущая, и Чиликов ощутил тепло в груди. «Моя родина, подумал он. Это моя родина».

Стук, перестук, тук, тук – стучали колеса.

— У вас лицо провидца, — услышал он за своей спиной.

Рядом стоял пассажир в костюме управленца.

— Не помешаю? — поинтересовался незнакомец. – Кроме вас тут, наверное, поговорить не с кем, — предположил он.

— Ну, почему же, — вежливо отозвался Чиликов. – Наши попутчики вполне разумные люди.

— Я вчера смотрел украинскую версию «Битвы экстрасенсов». Там был один парень -экстрасенс, очень похожий на вас. Потрясающая программа, я смотрю все выпуски. Кстати, вы верите в экстрасенсов?

— Я верю в экстрасенсорику, но не верю в телевизионные шоу. Там все игра. По предложенному и заранее хорошо расписанному сценарию.

— Жаль, — огорчился попутчик, — жаль, что вы не верите в экстрасенсов. Эта вера помогает мне жить и работать.

— А кем вы работаете?

— В Институте управления. Мы разрабатываем рекомендации для политиков. Я очень люблю свою работу, потому что вижу результат. По чуть-чуть, но мы, теоретики управления, движемся вперед и приносим пользу стране. Улучшаем жизнь.

— Что-то незаметно, — не без сарказма отозвался Чиликов.

— Вы просто неверующий в добро человек. Иначе заметили бы. Вот и в экстрасенсов не верите. Мечты у вас нет.

— Но я же сказал, что в экстрасенсорику я верю, я в телешоу не верю. Это же разные вещи, — начал сердиться Чиликов.

— Да-аа, жаль. Жаль, что вы не верите в экстрасенсов.

— Послушайте, а вы действительно читаете лекции в Институте управления? – поинтересовался Чиликов.

— Почему же вы в этом сомневаетесь? – Удивился тот. — 12-го у меня семинар со слушателями, пропущу вас, если придете. Заходите, — пригласил он.

— А потому что ты дурак, — подумал про себя Чиликов. – Вот и управление страной у нас такое.

Он вошел в купе. Там тоже шел оживленный разговор. Тем более оживленный, что в купе вошла и уселась на койку Чиликова девушка, которая ожидала очереди в туалет. Дверь купе была открыта, соседи Чиликова позвали ее посидеть, пока подойдет ее очередь.

— А я сказала, что не буду петь «День победы». У меня меццо. Я очень люблю свой хор, но петь эту песню захватчиков Украины не буду.

— Да ты, милая, распропагандированная, — кипятился бывший военный. – Какие к черту захватчики? Я чистокровный хохол, отбарабанил в ПВО Советской Армии от звонка до звонка. Распустились тут… Наши отцы Украину от немца освобождали, чушь несешь, ну точно, ума как у всякой… женщины.

— Украина была свободной, пока в нее красные части не вошли. У нас была вольная УНР, а стала подчиненная, второстепенная территория, уложили ее под советскую власть. Под голодомор пошла, как под нож.

— Да ты-то чего там знаешь? Еще, небось, и мамка твоя тогда не родилась.

— Брейк, брейк, — попытался навести мир Чиликов. – Успокойтесь, товарищи. Лучше давайте чаю попьем, вон проводник разносит.

Улыбчивый проводник внес в двух руках сразу четыре стакана с дымящимся чаем, предложил печенье и шоколад. Девушка оскорбленно удалилась в освободившийся туалет. Военный отказался от поездного довольства и попытался снова вытащить свою чесночную колбасу и угостить ею попутчиков, но Чиликов взмолился, не кормить всех на ночь, так как это вредно, имея в виду, прежде всего, запах.

За чаем принялись рассказывать анекдоты. Сначала приличные, потом пошли довольно скабрезные. Рассказывали в основном, бывший военный и его друг в штатском, как оказалось, его нынешний сотрудник. Управленец с удовольствием хохотал. Чиликов улыбался.

— Женился осел на иностранке, на зебре, — рассказывал штатский, — после первой брачной ночи спрашивают его другие ослы, ну и как она, зебра-то? — Да ничего не получилось. Такая дура попалась. Всю ночь уговаривал снять пижаму, а она ни в какую, — отвечает осел.

Смех в очередной раз потряс маленькую компанию.

— А вот еще, — вернулся муж из командировки. А жена в постели с чертом лежит. Настоящим, рога, копыта, все как полагается…

Чиликову стало скучно. Он вышел и прошелся по коридору направо, к купе проводника. В следующем за ними купе ехали две толстые одесситки, как можно было определить по их говору. Они разложили на столике обильную снедь и громко делились сведениями о своих детях, которые в это время перекидывались на верхних полках подушками. Далее ехали четверо молодых парней в спортивной одежде, с рюкзаками валявшимися на полу, явно то ли на соревнования, то ли с них. Еще дальше, два молодых человека, лежаших с нетбуками на животе и быстро, сосредоточенно, водивших по ним пальцами. Короче говоря, компания разношерстная, но до самого конца вагона Чиликов не усмотрел ничего интересного и вернулся к себе. Там разговор снова перешел на ушедшую девушку и ее взгляды.

— Конечно, — сказал управленец, — в том, что СССР был кровавой деспотией, она права. Но не захватчики, конечно.

— Да где там кровавой. В лагерях, да, миллионы сидели, лес рубили, но те, кто оставались на свободе, жили очень хорошо, — ответил штатский. — Все копейки стоило, а социальные блага какие у нас были, и бесплатно.

— Только рта открыть нельзя было, — вмешался управленец, — свобода на клаптике собственной кухни.

— Странно, — подумал Чиликов, — почему все социалистические режимы обязательно кровавые? Хотя, вот же, в Скандинавии сейчас у всех социалистические режимы, но живут они хорошо, свободы даже побольше, чем в капстранах. Наверное, не в строе дело. Дело в революции. Вот, в чем дело. Если власть пришла к власти насильственным путем, она будет уничтожать всех возможных конкурентов. Кто-то сказал, что всякая революция пожирает своих детей. Очень правильно сказано.

— Но не сравнить же с Пол Потовской или корейской. В СССР миллионы сидели в лагерях, а миллионы наслаждались бесплатным отдыхом в санаториях. А у Пол Пота все крестьяне поголовно батрачили на полях под страхом смерти. Не только крестьяне, но и интеллигенция в порядке перевоспитания, так сказать. Упразднили деньги, отменили зарплату, запретили свободное перемещение людей, разлучили семьи. А как же! Строили коммунизм, деньги-то зачем?- сказал штатский.

— Да, — согласился бывший военный. – Из всех социалистических стран в СССР был, наверное, самый мягкий климат. Может поэтому, в Союзе удалось воспитать такую светлую, духовную общность, как советский народ. Это самое большое завоевание Союза, и выигранная война, конечно. Но вообще-то все, что ни делается, все к лучшему.

— Какая чушь, — подумал Чиликов. – Смерти, войны, катастрофы, тоже к лучшему? Ребенок умер от пневмонии, это тоже к лучшему? И вообще, зачем это все? Какие пустые разговоры!

Но из вежливости кивнул головой.

— Да-да, конечно, вы правы.

— Однако, возвращаясь к революциям, — думал Чиликов. — Революция не происходит сама собой. Революцию делают люди, которые в нее пламенно верят. Иначе бы у них ничего не вышло. Идея. Вот во что они верят. Людям нужна идея. Человек должен жить в идее, она держит его как панцырь, без идеи он погибает. А бездумные, как они живут? Есть же и такие.

— Скажите тогда, почему за один август 91-го года эта общность превратилась в свою противоположность? – спросил он. – Откуда вылезла вся эта пена, эта мерзость?

— Не знаю, честно говоря, — растерялся военный. – Я и сам об этом думал, но ответа не нашел.

— Потому что народу поменяли идею. Он жил светлой идеей всеобщего братства и духовной чистоты, а взамен народу предложили другую идею – живи для себя, как в последний день, и он ее принял, — отозвался Чиликов.

— Эге, уважаемый, — вмешался управленец, — значит, вы считаете народ аморфной массой, идущей вслед за лидером, куда он поведет, не рассуждая?

— Не за лидером он идет, а за предложенной ему идеей. Лидер может быть любой, сам народ его обожествит, если поверит в его идею. Вспомните похороны кровавого диктатора Ким Чен Ира. По телевизору видели. Люди рыдали, падали на землю, бились головой об асфальт, завывали. Со стороны было смешно и страшно смотреть. Одного из генералов, Ким Чоля, казнили за то, что он позволил себе напиться во время стодневного траура по вождю. И как казнили, расстреляли из миномета, чтобы от него не осталось ни пылинки. Так приказал наследный вождь корейского народа, сын покойного, Ким Чен Ын. Но если завтра какой-нибудь другой Ким предложит другую идею и сможет убедить народные массы в ее правильности, то эти массы с негодованием отвернутся от мавзолея с останками двух предыдущих лидеров и расстреляют третьего.

— Да вы совсем людей не уважаете, — возмутился военный, — знаете-ка что? Давайте спать. Нам с товарищем в Казатине сходить, совсем ничего ехать осталось.

— А вы до Одессы? — Обратился он к управленцу.

— Нет, я выйду тоже ночью, но дальше, в Виннице. Читаю там утром лекцию в горисполкоме руководящим товарищам. А вот наш четвертый попутчик, едет до самой Одессы, он мне уже признался.

Чиликов кивнул. Вся четверка принялась стелить постели.

Проснулся он, услышав какой-то шорох в купе. Приоткрыв глаза, в полутьме ночника увидел, как собирают свои вещи бывший военный и его товарищ. «Значит, скоро Казатин, подумал Чиликов. А там и Винница. А эти двое хорошие люди. Вот так познакомишься на пару часов, потом и не встретишь никогда, а жаль. В поезде попутчики проходят, как пейзаж за окном. Вжик и нету».

В окно снова влился свет вокзала и Чиликов, приподнявшись на локте, увидел как стремительно и деловито идут по перрону люди, таща свой багаж. Это Винница, узнал он здание. Управленец собрал в кучку свое постельное белье, попрощался с Чиликовым за руку и пошел к выходу. Чиликов закрыл за ним дверь купе на защелку и вновь погрузился в дремоту.

Внезапно что-то заставило его сесть на постели. Перестук колес и дребезжание стремительно катившегося поезда изменили свой тембр, так словно бы вагон был пустым.

Чиликов встал и вышел в коридор. Его удивила легкость, и дребезжание, с которыми вагон бежал по рельсам.

«Стук, перестук, тук, тук», как и раньше, но все-таки как-то не так.

Чиликов прошел по коридору. Двери всех купе были открыты. Нигде никого.

«Странно, подумал Чиликов, неужели все-все сошли в Виннице? Значит, я один еду до Одессы? И так тихо сошли, я ничего не слышал. Или между Казатином и Винницей есть еще станции? Фастов, что ли? Нет, Фастов до Казатина».

Он оглядел пустые купе. Кое-где валялся брошенный мусор, объедки, где-то лежали сложенные в кучку постели. И никого.

Чиликов поглядел на часы. Четыре часа, за окном промозглая зимняя темень. «Ну, ладно, нет людей и не надо. Скоро по времени Раздельная, а через час после нее – Одесса, подумал он». И пошел досыпать.

Проснулся с ощущением, что пора вставать – он уже почти дома. За окном темно, стучат колеса на стыках рельс. Летим на полном ходу, но еще до Раздельной не доехали. Значит, поезд опаздывает. Интересно, на сколько. На перроне его будет ждать компаньон по их совместному мелкому бизнесу. Подождет, ничего ему не будет.

Время шло. Раздельной не было. За окном все так же пролетал темный лес.

А ведь около Раздельной лесов нет, внезапно подумал Чиликов. Там уже степь. Значит, нам еще и до Раздельной далеко.

Он пошел к проводнику. Тот стоял в своем купе и протирал полотенцем чистые стаканы.

— Опаздываем? – Спросил Чиликов.

— Да, вроде, — ответил проводник.

— А на сколько?

— Бог его знает.

— До Раздельной далеко?

Проводник выглянул в окно.

— Далековато.

Неудовлетворенный скупыми ответами, Чиликов пошел досыпать.

Через полчаса проснулся от смутной тревоги. Поезд мчался по рельсам. За окном темно. Чиликов глянул на часы. Четыре часа. Черт, часы стали что ли. Он потряс их, батарейка села, наверное.

Пошел к проводнику. Тот сидел у себя, положив голову на сложенные руки. При звуке шагов Чиликова поднял голову.

— Мне надоело ехать, — улыбаясь, сказал Чиликов.

— Мне тоже, — ответил проводник.

— Вам от начальника поезда информации не было, может где-то авария, и мы объезжаем, — спросил Чиликов.

— Не было.

— Странно. А где остальные пассажиры? Где они вышли? Я не заметил.

— Они вышли на своих станциях. А я вот из-за вас тоже еду.

— Не понял, — поежился Чиликов. – Ничего не понял. Что значит, из-за вас?

— Да то значит, что это ваш личный поезд. А я вынужден ехать с вами, потому что это моя работа.

«Сумасшедший какой-то!»

Чиликов потоптался у входа в купе проводника и поплелся к себе. Лег на койку и стал думать. Внезапно в голову ему пришла мысль. Он вскочил, сложил свои вещи, взял саквояж и направился в соседний вагон, по направлению к хвосту поезда. Там, небось, все нормально, с ними я доеду. А этот вагон такой же сумасшедший, как и его проводник.

Чиликов открыл дверь в тамбур, совершил переход по разъезжающимся пластинам и шагнул в соседний вагон.

Он был пуст.

Светились лампы под потолком купе и коридора. Все двери открыты. Койки аккуратно подняты. И никого. У Чиликова похолодело за грудиной. Он быстро прошел этот вагон, вошел в следующий… пусто. В панике пробежал до последнего, попытался открыть дверь, выходящую в торец вагона – заперто.

Вернулся к себе. Снова побежал к проводнику.

— Объясните мне, все-таки, мы куда-нибудь едем?

— Нет.

— И что все это значит?

Проводник подвел его к окну.

— Посмотрите.

Чиликов глянул в окно. За стеклом пролетали пейзажи. Справа налево наплывала громада леса, местами черного, уже облетевшего, местами еще красножелтого. В крайнем углу окна промелькнуло на вершине осины огромное воронье гнездо, похожее на несуразную женскую шапку. Между деревьями показалась прогалина, уходящая вдаль, видно грейдерная дорога, освещенная луной, таинственная, влекущая. Чиликов ощутил страх. Это была та же картина, что и та первая, когда он впервые выглянул в окно, а сзади стоял управленец, и еще все было в порядке.

Мы едем по кругу и вернулись на то же место? Чиликов пробежал вперед по вагону и выглянул в окно, тот же пейзаж. Значит, не по кругу, значит, на месте? Но поезд же едет, стучат колеса. Вагон раскачивается и слышен мерный стук.

Стук, перестук, тук, тук…

Чиликов выбежал в тамбур, рванул на себя дверь и высунулся наружу. Его обхватило упругим ветром, швырнуло назад. Внизу, у рельсов, бешено мчалась черная земля. Нет, выпрыгнуть нельзя, разобьешься. Выхода нет.

— Нет, вы мне все-таки расскажите, что это значит, — взвизгнул Чиликов, снова появившись в купе проводника. Тот сидел, подперев голову рукой, но при крике Чиликова поднял на него глаза.

— Не кричите, не поможет. Это ваш личный поезд и вы не выйдете отсюда, пока не осознаете…

— Что я должен осознать? Я простой человек, средний, понимаете! Средний класс, среднестатистический человек. Я пересичный украинец, вот я кто! Что вы хотите от меня? И вообще, кто вы такой? Что вы о себе вообразили? – кричал Чиликов.

— Называйте меня Железнодорожник, — ответил проводник. – А кто я такой, для вас неважно.

— Ах, это для меня неважно! Скажите на милость! Я не достоин знать, кто и почему засунул меня в этот идиотский поезд!

— Наоборот. Как раз вы достойный человек. Думающий. Поэтому оказались здесь.

— Спасибо! А те, кто живут сегодняшним днем, не думая о «завтра», не думая вообще ни о чем, живут коровьим существованием от жвачки до жвачки, у тех, конечно, никогда ничего плохого не случается.

— Не такое уж вы исключение. Но сегодня выбор пал на вас.

— Я не понимаю, кто вы и что происходит. Но я умоляю, скажите, что мне делать. Я домой хочу.

Последние слова Чиликов произнес почти жалобно.

— Вы думающий человек. Но думать мало. Надо отстаивать свою точку зрения. Вот зачем вы вчера согласились с тем, что «все, что происходит, все к лучшему»? Ведь вы же так не думаете.

— Не думаю. Но зачем устраивать скандал и выводить человека из иллюзий. Ему так легче жить.

— А вы думали о том, куда может завести иллюзия? Это очень опасная вещь.

— Я не борец. Это меня не касается. Я знать ничего не хочу.

— Потому вы и здесь. Этот поезд – ваша иллюзия, из которой вы не хотите выйти и помочь выйти остальным.

— Что значит, этот поезд — иллюзия? Он едет, стучат колеса. За окном проносятся пейзажи. Единственная иллюзия здесь – это вы и ваши глупые речи.

— Но вы же сами видите, пейзаж за окном один и тот же. Подумайте, мог ли бы настоящий поезд занимать столько времени железнодорожные пути и никуда не приезжать?

— Не знаю,- поникшим голосом сказал Чиликов. – Так что мне делать? Помогите, мне же тут, кроме вас, все равно не к кому обратиться.

— А если этот поезд – ваша жизнь, которая сама по себе иллюзия? А? Захотите ли вы, чтобы она закончилась?

Чиликов опешил. В этих словах он почуял какую-то опасность.

— Вы только что сказали, что надо выходить из иллюзий. То есть вы хотите сказать, что из иллюзии жизни выходят только через ее конец?

— Не так строго. Но в принципе из каждого заблуждения выходят через крушение.

— Крушение чего? Этого поезда-иллюзии или самой моей жизни?

— А какая разница между этими двумя понятиями? Так вот, согласны ли вы выйти из поезда через крушение?

У Чиликова пошла кругом голова, подкосились ноги, и он мягко опустился на пол.

До него донеслось снизу через пол: стук, перестук, тук, тук, тук, тук…

— Вы хотите сказать, что если я категорически пожелаю выйти, то поезд потерпит крушение, и меня вынесут отсюда вперед ногами на носилках? А если не соглашусь закончить свою жизнь в железнодорожной катастрофе, то так и буду вечно мчаться с вами вдвоем по непонятному кругу?

— Приблизительно так, — ответил Железнодорожник.

— За что? – Простонал Чиликов, с трудом поднимаясь на ноги.

Железнодорожник усмехнулся.

— У вас высокий интеллект и вы умеете сомневаться. За это тоже надо платить. Подумайте, все-таки, может быть, вы найдете выход.

Он отвернулся и, взяв какую-то инструкцию, принялся передвигать рычажки на панели, время от времени заглядывая в свою бумагу.

Чиликов поплелся в свое купе. Лег на койку. Его мутило от отчаяния и бессилия. Найти тот выход, на который намекнул Железнодорожник? Слабо намекнул, но более Чиликову не за что было зацепиться в своих надеждах. Что-то надо понять? Осознать? Что?

С полчаса Чиликов лежал в полной прострации.

Затем с усилием заставил себя встряхнуться и принять этот маразм как данность. Маразм, из которого надо искать выход. Ему стало немного легче. Выход есть, думал он. Но где, в чем он заключается?

Стоп, этот самый «Железнодорожник» упомянул о фразе «Все хорошо, что хорошо кончается» и упрекнул Чиликова в том, что он согласился с ней, не возразив. Значит, значит… Разгадку надо искать в их разговоре, там Чиликов какой-то фразой или мыслью дал повод этому сумасшедшему или его хозяину (?) запереть его в летящем на всех парах поезде до тех пор, пока Чиликов не решит что-то для себя, что?

Или согласится на крушение…

Внезапно он сорвался вниз на пол, упал на колени, между койками, лицом к окну.

— Господи, вытащи меня отсюда! Пожалуйста, прошу Тебя, я не знаю, что я натворил, но прошу, прости, вытащи меня. Я буду молиться каждый вечер перед сном. Господи, я не буду делать ничего плохого, только помоги мне.

Он истово забормотал: Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да будет воля Твоя…

Закончил эту молитву, подумал и начал снова: Да воскреснет Бог, да разразятся врази Его, яко тает дым от лица огня… нет, неправильно, яко тает воск от лица огня, так бегут от лица Бога ненавидящие Его и, и, и…. не помню, Господи прости!

Снова прочитал «Отче наш», прислушался. Только «Стук, перестук, тук, тук…» под полом.

Края коек давили Чиликову бока, он был человек в теле, и он снова взобрался на койку и лег в раздумье.

Надо вспомнить, о чем мы говорили. То, что не все происходящее к лучшему, это я признал. И признал свою ошибку в том, что не возразил на это. Следовательно, разгадка в другом. А что еще мы говорили? О Пол-Потовской диктатуре, да. Я тогда подумал, что дело не в социализме как кровавой диктатуре, социализм вообще-то штука хорошая. А в том, каким путем он приходит. Если эволюционным, как в Скандинавских странах, то все хорошо. А если революционным, то есть путем насилия, то это насилие продолжается и дальше и захватывает весь период социализма в данной стране. Так, хорошо, именно это я тогда подумал. И что из этого? В чем новизна этой мысли? Если мне надо что-то осознать, значит, нужна какая-то новая мысль, не столь затертая, пускай и мной самим же.

Что мы говорили дальше? Кто-то что-то сказал о корейской революции. Хм, так это я сам сказал. Что простые корейцы бились головой об асфальт, когда умер их диктатор Ким Ир Сен, что смешно и унизительно обожать того, кто тебя угнетает. А почему люди любят своих угнетателей, с ума за ними сходят, жизни без них себе не мыслят? Потому что им кажется, что диктатор обеспечивает их безопасность. Вот. Именно этого – безопасности ищет каждый индивид, инстинкт самосохранения гонит их в тень сильного, под его уютный бок, там, думают они, безопаснее для их жизни.

Первая жена Ким Ир Сена – срезала свои роскошные волосы и сделала из них стельки в сапоги мужа, чтобы он не сбивал ноги при ходьбе в походе по горам. Это любовь. К мужу? Или к революции? Революция – скачок вперед, который всегда оборачивается откатом назад. Да, наверное, больше к революции, чем к мужу. Муж мог бы быть и другой, но главное, что ею владела идея. Это захват идеей. Идеей счастья для всего корейского народа, которая потом обернулась большой бедой. Но народные массы этого не видели, кроме редких мыслящих личностей. Массами тоже владела идея. Каждый верил в собственное счастье и счастье всего народа, их в этом убедили. А если бы кто-то вслух и громко произнес, что это счастье ложно, если бы идея была вслух признана фикцией, что произошло бы? Произошел бы отказ от нее. Дело не в лидере, дело в идее. Стоит накинуть на идею флер значительности и великолепия и она приобретает величественные, зовущие за собой черты. А сам король-то голый!

Возможно, именно это путь к спасению, надо продумать эту линию, да. Странно, что не хочется ни есть, ни пить, ни в туалет, а ведь по моим ощущениям мы уже едем лишние 13 часов. Ну конечно, если этот поезд – иллюзия, значит, время стоит на месте, вот почему ничего не хочется. Организму-то все равно, для него это меньше минуты, для организма мы едем не 13 часов. А сколько? Ну, всего-то ничего, наверное.

А с какой стати я вообще должен что-то думать, искать? Кто имел право меня сюда заточить? И кто такой этот Железнодорожник, сейчас пойду, выскажу ему все, сволочь какая, от Сатаны что ли. А если от Бога, то не надо с ним ссориться. Если от Сатаны, тоже не надо.

Лучше думать. Искать. Господи, ну помоги же, почему ты меня не слышишь, Господи, разве я такой плохой, разве я хуже всех? Господи, я домой хочу!!!

Чиликов прошелся в тамбур, снова открыл дверь без всякой надежды, снова убедился, что выйти невозможно и закрыл дверь.

Когда-то, когда он был подростком, он ночевал в доме у родственников и ему постелили на полу. Потому что на единственной кровати лежала престарелая хозяйка дома. Ночью он захотел в туалет, спросонья попытался спустить ноги с кровати и уперся ими в пол. Пощупал чуть далее, еще дальше. Всюду был пол! Он вертелся вокруг себя, но куда ни спускал ноги, всюду был пол! И абсолютная темнота, шторы задернуты. Внезапно Чиликову показалось, что его заколдовали, он такой маленький-маленький, а кровать большая-большая и он не может с нее слезть, а мочевой пузырь распирает и уже невмоготу. И он, 14-летний, громко и отчаянно завопил: «Мама-а-а!»

Вот и сейчас ему казалось, что он заколдован, что он такой маленький и несчастный, и перед ним поставлена какая-то непосильная, а главное, непонятная задача. Отчаяние накапливалось в его груди. И хотелось позвать, как в детстве: «Мама-а-а!»

Надо думать, искать. Как Колумб искал путь в Вест-Индию или Пири на Северный полюс. Блуждал вслепую по льдам, пока не… Стоп! А если…

Роберт Скотт – знаменитый английский путешественник отправился в 1912-ом году со своей экспедицией покорять Антарктиду. Цель его была почетная — водрузить на Южном полюсе английский флаг раньше норвежцев, которые двигались к полюсу с другой стороны. Когда англичане, изнуренные длительным переходом и холодом, достигли Южного полюса, там уже реял стяг Норвегии, поставленный на 34 дня раньше экспедицией Руала Амундсена. Скотт проиграл. Проиграл, что? Гонку, игру? Англия стала второй в соревновании. Для того чтобы попытаться выдвинуть свою родину на первое место, красавец Роберт Скотт оставил в Лондоне молодую жену с новорожденным сыном, взял молодых людей, которых увлек за собой. Когда англичане обнаружили на полюсе флаг Норвегии, Скотт записал в своем дневнике: «Ужасное разочарование, мне больно за моих товарищей. Конец всем нашим мечтам! Да, мы на полюсе, но при сколь иных условиях, против ожидаемых! Страшное место, и каково для нас сознание, что мы за все наши труды даже не вознаграждены ожидаемым торжеством! Мы пережили ужасный день».

Но действительность оказалась еще хуже разочарования.

Через два месяца умирающий Скотт, лежа в палатке, одиноко маячившей в ледяной пустыне, с трудом выводил такие слова: «Мы слабеем, и конец не может быть далек. Не думаю, что я буду в состоянии еще писать. Ради Господа-Бога, не оставьте наших близких».

Последняя запись Скотта в дневнике была: «Передайте моей жене…», зачеркнуто и исправлено: «Моей вдове…».

Эти смельчаки погибли за идею. За мираж. За иллюзию. Что стоило первенство Англии в сравнении с потерянными жизнями этих прекрасных молодых людей?

Всякая идея – мираж, вот что, – думал Чиликов. Всякая идея – иллюзия. А Майдан? Украинский Майдан – подъем душевных сил, красота единения, надежда и счастье миллионов украинцев, стекавшихся к нему, чтобы выразить свои чувства. Эта идея была поистине прекрасна. Но окончилась ничем. Значит снова иллюзия, мираж?

Любая идея рядится в благородную тогу, и любая Идея – фикция.

Чиликов сел на койке. Кажется вот оно, кажется, я нащупал. Или нет?

Две тысячи лет христиане убивали евреев за то, что они распяли Христа. Но ведь не евреи приговорили своего соплеменника Христа к смерти, приговорил римский наместник. Не евреи распяли, а римские солдаты. Однако Рим принял христианство раньше других народов, и ему выгодна была Идея – евреи повинны в Христовой крови. Убивать, чтобы отобрать их имущество, превратить их детей в своих рабов. Обогащаться, скрывая истинные намерения под личиной идеи справедливости и возмездия.

Фашисты жгли заключенных в печах под лозунгом «счастье для фатерланда». Обрели его? Нет, обрели позор и раскаяние. Осознание бессмыслицы той Идеи, которая вела их солдат на поля бойни, где они убивали других солдат и умирали сами.

А сейчас? Объявите любой народ виновным, пустите в мир идею, что все мировое зло от них и разрешите убивать, станет ли кто-то сомневаться в истинности утверждения? Не станет. Разрешите убивать, выдайте лицензию на отстрел, и сосед пойдет на соседа, брат на брата, ведомые той же лживой идеей «справедливости и возмездия».

Холокоста не было. Не было, потому что он есть! Он здесь и сейчас! Он жив! Он незримо реет в воздухе, носится в виде скрытой идеи, и стоит ее только открыть, сорвать с нее покров толерантности, объявить вслух… неважно евреев ли будут убивать или армян, важно дать хомо сапиенсу индульгенцию на право честно заблуждаться.

Ибо своего мышления у человека нет, есть чужие идеи и ложные посылки. Только единицы способны подняться над идеей.

Во имя Великой Идеи «Свобода, равенство, братство» — сотни тысяч людей были гильотинированы в революционной Франции. Был казнен Людовик 16-ый, и так отрекшийся от престола и никому уже не опасный. Но Идея владела умами палачей. И Николай 2-ой отрекся, но во имя Идеи был убит.

Дайте мне рычаг – и я переверну Землю! Дайте человеку Идею – и он перевернет мир!

Не давайте человеку Идеи – ибо он разрушит мир!

Идея – враг логической мысли, она не дает думать, она захватывает своей ложной красотой и велит слепо действовать. А если Идея ведет солдат на защиту своей страны? Нет, это не идея, это чувство справедливости, жажда свободы и необходимость. Идея – это другое.

Это узаконенное заблуждение, узаконенная фикция. Вложите человеку в руки оружие, а в голову Высокую Идею, и во имя ее он будет яростно убивать своих ближних. И свою жизнь отдаст. Нужен только соответствующий лозунг, обоснование. И обосновать что-либо так легко, стоит всего лишь объявить свое мнение истинным.

А ведь претензии на знание истины смешны. Мнение о чем-либо всегда субъективно, объективных мнений не существует. Существуют только субъективные мнения. Поэтому дураки часто свое мнение выдают за «общепринятое». И дураков всегда больше. И трусливых, тех, кто боится увидеть наготу короля тоже больше.

Чиликов метался на койке, задыхался. Вдруг все, что он думает – это полная чушь? И он никогда не дойдет до той мысли, что ждет от него Железнодорожник, и никогда не выйдет из темного чрева лязгающей железом гусеницы.

Выйти через крушение? Каким оно будет? Если физическим, то через боль, и он просто боится, элементарно боится. На что будут жить его жена и дети? Но не мчаться же так бессмысленно целую вечность. Крушение иллюзий? Тех оболочек мышления, в которых живет человек, того панциря, который держит человека в уверенности, что он все делает правильно? Так у него, скорее всего, никаких иллюзий и заблуждений не осталось в эту ужасную ночь. Он уже начал этот процесс.

Обессиленный, Чиликов уснул. И проснулся… от чувства голода. Внезапно подумал, что это? Я хочу есть, я живой!

Выглянул в окно. Брезжил рассвет, деревьев уже не было, вокруг простиралась привычная для зимней Одесщины серая степь с кустиками перекатиполя.

Чиликов выбежал в коридор, заглянул в купе проводника, Железнодорожника не было на месте, и Чиликов от этого ощутил облегчение.

За окном поплыли огни одесского «Краяна».

Чиликов опрометью рванул в купе, схватил свой сак, куртку и выбежал в тамбур.

Поезд уже стоял, дверь открыта.

Чиликов выскочил на перрон, всей грудью вдохнул утренний прохладный воздух, запахло морем, как всегда, когда его долго не было в Одессе, и он забывал этот привычный родной запах.

Вот и его компаньон, нахохлившись от холода, стоит, потирая озябшие руки.

— Чилик, — сказал он. – Поезд немного опоздал, я замерз. А что это с тобой?

5 декабря 2012 г.

Виктория КОЛТУНОВА


Рубрики
Проза Одессы

Светлана Малыш. Жёлтые розы

Жёлтые розы

Наталье исполнилось 15 лет, когда в её жизни произошли два знаменательных события: она впервые влюбилась и впервые услышала музыку Малера1. И произошло это одновременно.

В тот, пятнадцатый день рождения, она проснулась рано, но весеннее солнце уже успело взойти, и лучи его настойчиво пробивались сквозь щель в зашторенном окне, бросая на пол узенькую полоску света, которая напоминала Наталье дирижёрскую палочку. Она вскочила, раздвинула шторы, и солнце ринулось в её небольшую девичью комнатку, наполнив всю её каким-то радостным сиянием. В одной рубашке она ворвалась на кухню и бросилась на шею стоявшей у плиты матери.

— Поздравляй, поздравляй скорее! Мне 15 лет! — И она закружила, сжав в объятиях, улыбающуюся, светловолосую женщину. — Где, где мой подарок?

— Как всегда, у тебя в комнате, поищи хорошенько, — спокойно ответила мать.

Наталья бросилась обратно, открыла ящики письменного стола, обвела взглядом книжные полки, заглянула под подушку, матрац, даже под кроватью пошарила, приподняла крышку пианино. «Ах, наконец!» Между струн лежал большой, но тонкий пакет так хорошо там уместившийся. Стремительно разорвала бумагу. В её руках оказался великолепный альбом — «Путешествие по Вене», а внутри лежали ещё два билета на филармонический концерт, который должен был состояться через неделю.

— Я поеду в Вену, я непременно поеду в Вену! — радостно запела она во весь голос на какой-то только ей известный мотив и вновь, схватив в объятия мать, закружилась с ней по комнате.

Мама Натальи, учительница музыки, с детства брала с собой дочь на концерты в консерваторию, филармонию, старалась привить ей любовь к музыке, воспитать хороший вкус, пробудить интерес ко всему возвышенному и прекрасному. С детства Наталья успешно занималась музыкой и мечтала о карьере концертирующей пианистки. В своих грёзах она нередко видела себя взрослой, в красивом, длинном, с глубоким вырезом платье, дорогих украшениях. Она идёт по сцене сквозь строй оркестрантов, за ней, в чёрном фраке – дирижёр. Она подходит к раскрытому роялю – аплодисменты, поклоны, беглый взгляд на дирижёра, кивок головы: готова, и погружение в пучину звуков… Она верила, так когда-нибудь и будет.

Предстоящий концерт обещал быть великолепным: гастроль известного, прославленного дирижёра со своим оркестром и исполнение произведений Малера.

— Ты не знаешь ещё музыки этого композитора, а она прекрасна, немного сложна, но надеюсь, ты доросла уже, чтобы воспринять её, и я радуюсь возможности приобщить и тебя к творчеству поистине великого Мастера, — говорила Ольга Петровна, Натальина мама.

Однако всё сложилось тогда совсем по-иному. Накануне концерта, возвращаясь с работы, Ольга Петровна попала под сильный, невесть откуда взявшийся дождь. Зонтика не было, промокла, к тому же сразу похолодало. Были предприняты все меры, но избежать простуды не удалось, и на другой день, после обеда, поднялась температура и о том, что бы идти в концерт, не могло быть и речи. Наталья пошла одна. «Вот осчастливлю кого-то лишним билетиком», с грустью думала она. Завернув за угол и выйдя на Площадь Искусств, чуть не столкнулась с долговязым, вихрастым юношей.

— У вас, конечно, я знаю, есть лишний билетик, для меня, не правда ли?

— Вы угадали, — рассмеялась Наталья.

— Не угадал, я знал, вы только показались, а я уже знал, что мой билетик именно у вас. Ведь я… я ясновидящий, — он заразительно смеялся. Наталья отдала билет, получила положенные деньги, а юноша тут же, подхватив под руку, заторопил её.

— Идёмте, идёмте, ведь нам по пути.

Они пошли вместе, сидели рядом, и пока не начался концерт, разговор лился как-то легко, сам собой, и вскоре Наталья уже знала, что зовут его Алексей, Лёша, что в Петербурге он всего несколько дней и вскоре уезжает домой в Новосибирск, где окончил второй курс консерватории по классу скрипки.

Как-то всё сразу стихло, вышел дирижёр, зал взорвался аплодисментами. Музыка 5-ой симфонии Малера трагическая, поначалу траурная, постепенно просветлялась. Наталья старалась вслушаться в неё, но никак не могла сосредоточиться: от сидящего рядом молодого человека исходили какие-то тревожные и вместе с тем приятные токи. Симфония длинная, пять частей. После скерцо он наклонился к её уху и тихо прошептал:

— Сейчас будет адажиетто, это прекраснейшая музыка в мире, послушай её очень внимательно.

Тихое, медленное звучание скрипок, казалось, неслось издалека. Музыка окутала её своей завораживающей нежностью, в которой слышались то светлая радость, то томительная грусть. Его рука легла на её руку. Она не отняла её. Странное, неведомое ей ощущение лёгкой волной разлилось по телу. Это ощущение неразрывно слилось с музыкой, и сама она, казалось, превратилась в непрерывный поток звуков. Чувство реальности ушло, растворилось, и душа, отделившись от тела, парила где-то в вышине. Такого с ней ещё не было никогда.

Начался финал. Он отнял руку, и Наталья как будто очнулась от небывало прекрасного сна.

Он провожал её домой, шли пешком, хотя и было не близко. Сумерки белых ночей смягчали краски и звуки. Он говорил тихо, куда девался его озорной смех.

— Ты впервые слушала музыку Малера, не буду ни о чём спрашивать, я наблюдал за тобой. Ты молодец, умеешь слушать, не каждому дано.

— Да, впервые, но почему-то музыка адажиетто показалась мне знакомой?

— Конечно, ведь её часто играют отдельно от симфонии, даже балет на неё поставили. Впрочем… ты видела фильм «Смерть в Венеции»?2

— Когда-то его показывали по телевизору, мама восхищалась, а мне было скучно, я была тогда ещё в 5-м или в 6-м классе.

— Вот, вот, фильм прошёл мимо тебя, маленькой ещё была, а музыка осталась в твоей памяти. Там ведь всё время звучит именно эта часть симфонии.

— Это действительно прекраснейшая, необыкновенная музыка, — мечтательно произнесла Наталья, — и ей не нужны ни слова, ни танец.

— Знаешь, Малер написал эту симфонию в год своей женитьбы. Он женился на первой красавице Вены. И имя у неё красивое: Альма3. К тому же она была умна, образована, талантлива и на 19 лет моложе его. Я видел её портреты, на них она прекрасна. Все влюблялись в неё: поэты, музыканты, живописцы. Ей посвящали стихи, художники рисовали её, выдающиеся, даже гениальные люди были в числе её поклонников или друзей. Мне кажется, что адажиетто — это любовная песнь Малера, посвящённая Альме. Я слышу в ней ожидание любви, томление, грусть, радость — всё, что он переживал тогда.

— Ты очень любишь музыку Малера?

— Я восхищаюсь и его музыкой, и им, как человеком и музыкантом. Я прочёл всё, что мог достать о нём. Чего стоят только его письма к ней, к Альме — невесте, а потом — жене. Он любил её, как только может любить великий человек, хотя нередко и мучил. Уж, наверно, такова любовь гениев. Она была очень музыкальна: прекрасно играла на фортепиано, сочиняла песни, сонаты и брала уроки у знаменитого в то время композитора Александра Цимлинского, у которого, кстати, тогда же учился и Шёнберг4 — этот возмутитель музыкального спокойствия в мире. Так вот, они с Малером были уже помолвлены, когда он заявил, что двух композиторов в одной семье быть не должно, и потребовал, что бы Альма прекратила свои занятия композицией. Теперь она должна жить, считал он, только его музыкой.

— Так он эгоист, деспот, — воскликнула девушка.

— Нет, нет, — он только гений! И Альма приняла это. Я читал её воспоминания, где она пишет, как страдала без своей музыки, но вскоре поняла, что её миссия, как она написала, «убирать камни на пути гения».

Они подошли к её дому.

— Я уезжаю через два дня, — сказал Лёша, — давай ещё встретимся, погуляем, ты покажешь мне свои любимые места в этом прекрасном городе, ты ведь, наверно, его хорошо знаешь?

Они встретились ещё и ещё раз, ходили по вечернему, осветлённому белыми ночами Петербургу, любовались его красотами, и Алексей вновь говорил о Малере.

— Ведь он бывал здесь, приезжал на гастроли, однажды вскоре после женитьбы. Это было их свадебным путешествием. Он выступал только как дирижёр и в тот приезд, среди прочих произведений, дирижировал «Манфредом» Чайковского. Он вообще любил этого композитора и даже ставил в Гамбурге «Евгения Онегина» и в Нью-Йорке — «Пиковую даму». Возможно, скоро я смогу поехать в Вену. Знаешь, что я сделаю, прежде всего? Понесу на его могилу жёлтые розы.

— Почему именно жёлтые розы?

— Не знаю, я вижу его музыку в жёлтом цвете.

— У тебя цветной слух?

— Нет, нет, что ты? Это удел гениев. Должно быть, это только плод моей фантазии, но мне так хотелось бы, что бы он, как и я, любил жёлтые розы. Они стали для меня почти что символом его музыки.

Последний вечер они провели как добрые старые друзья, и он доверил ей то, что считал в этот период для себя наиболее важным: сейчас они с отцом были в Германии, его слушал знаменитый Брон — лучший педагог по скрипке и согласился с ним заниматься. Величайшая удача! С этой осени он начнёт занятия.

— Я напишу тебе, — и он протянул небольшой блокнот, куда Наталья записала свой адрес и телефон.

А поздно вечером они сидели на скамье в одном из небольших, уютных скверов, и Наталья ощутила всю сладость первых в её жизни поцелуев.

Он не написал. Лёгкая горечь обиды постепенно прошла, но музыка Малера с тех пор прочно вошла в её жизнь. Понемногу она приобретала компакт диски с записями симфоний и песенных циклов Малера и постоянно слушала их. А когда через несколько лет поступила в консерваторию, то уже всерьёз взялась изучать музыку Малера, которая неизменно увлекала её. Хотелось побольше узнать о нём, поглубже вникнуть в суть его произведений.

Она читала книги и статьи о Малере, и постепенно в её сознании вырисовывался образ этого поистине выдающегося художника. Он представлялся ей подлинным рыцарем музыки, не знающим компромиссов в преданном и верном служении своему искусству. Он работал исступлённо, с азартом, нередко по 16 часов в сутки, хотя это и становилось для него актом самосожжения. В грандиозные симфонии он вкладывал свои чувства и мысли, философские представления о мире, восторженное отношение к природе, которая была для него неизменной спутницей и собеседницей. Кто ещё рассказал в звуках о её великих тайнах, кто поведал миру:

«О чём говорят цветы в полях».

«О чём говорят звери в лесу».

«О чём говорит ночь».

«О чём говорят колокола поутру».

«О чём говорит любовь».

(Так назвал он части своей 3-ей симфонии.)

Он любил людей и вложил в музыку своё сочувственно?сострадательное отношение к ним. Зачитываясь романами Достоевского, Малер, подобно ему, считал, что не может быть счастлив, если где-нибудь ещё страдает другое существо. Свои симфонии он превращал в проповеди, его проповеди вели к Богу. Он прошёл нелёгкий путь от провинциального мальчика из мелкобуржуазной, многодетной, еврейской семьи до директора и дирижёра Венской оперы, одной из лучших в мире, и прославленного композитора. Он стоял за дирижёрским пультом в оперных театрах Лейпцига, Будапешта, Гамбурга, а под конец жизни и нью-йоркской Метрополитен. В Гамбурге поставил «Евгения Онегина», и Чайковский, приехавший на эту постановку, в одном из писем родным назвал дирижёра гениальным. Он дирижировал оркестром, когда в 1910-м году Рахманинов исполнял в Нью-Йорке свои 2-ой и 3-ий фортепианные концерты. «Он довёл аккомпанемент в концертах до совершенства», — говорил великий композитор. Шостакович, один из самых пылких его поклонников, считал, что Малер «проник в самые сокровенные тайники человеческого сознания», а Шёнберг на его похороны прислал венок с надписью: «Святому Густаву Малеру». Его жизнь была недолгой, он умер в 1911-ом году в возрасте 51-го года.

Одним из наиболее любимых Натальей произведений композитора стал вокальный цикл «Песни странствующего подмастерья», и вскоре она занялась самостоятельным переложением его для фортепиано. Ведь многие исполнители делали всевозможные транскрипции полюбившихся вокальных или оркестровых сочинений для своего инструмента. Примеров немало, вот и она сделает нечто подобное. Она чувствовала, как от шубертовского мельника, от его трогательных lied5 протянулись тонкие нити к дивным песням Малера. Но как изменился, усложнился мир чувств его подмастерья! Печаль глубже, отчаяние острее, напряжённее, и всё в четырёх песнях на слова самого композитора:

«Она» выходит замуж за другого, и доносящиеся издалека звуки свадебного веселья рождают в сердце юноши беспредельную печаль, тихую грусть, слёзы одиночества. Где утешенье, где радости жизни? Но вот в свои объятия его принимает утренний лес. Чёткий, чеканный шаг, первые лучи восходящего солнца, повисшие на траве капельки росы, подбадривающий голос зяблика — всё говорит: ты молод и жизнь прекрасна. Но нет, нет, счастья нет! Драматизм третьей песни подобен вихрю, уносящему все надежды. Покоя нет, в сердце ранящий, острый, как пламя, кинжал и всюду — она: голубые небеса — её глаза, спелая рожь в полях — пряди её волос, в воздухе — её смех. Забвенья нет! И последний, отчаянный крик: «Отрадней было б в гробу мне лежать, там лишь покой мой вернётся». Под звуки траурного марша бредёт странник. Липа (о, эта шубертовская липа!) склоняет над ним свои ветви, роняет на грудь цветы, провожая в путь вечного скитальца.

Долго билась Наталья, чтоб и партию голоса, и сделанное Малером оркестровое сопровождение вместить в звучание одного фортепиано. Она показала свою работу педагогу и с его одобрения успешно сыграла весь цикл на экзамене. А в начале лета уехала в Вену. Это был подарок мамы к её двадцатилетию. О такой поездке она мечтала не один год, упорно изучала немецкий язык, овладев им настолько, что даже иногда подрабатывала переводчицей, когда приезжали студенческие группы из Германии или Австрии. В Вене её ждал ещё один подарок, но это уже был, как поняла позднее Наталья, подарок самой судьбы. То, что произошло там, связалось с событиями пятилетней давности. Ведь верно говорят, что ничего случайного не бывает, и та, давняя, неожиданная встреча и нынешняя, венская, выстроились в единую, стройную систему.

Летняя Вена была обворожительно прекрасна. Что-то неправдоподобное виделось Наталье в том, что она в городе, куда давно стремилась, где когда-то жили её кумиры. Они ходили по этим же улицам, дышали этим же воздухом, творили, радовались жизни, влюблялись, страдали, умирали. Здесь создавались истинные шедевры, и в едином, причудливом танце сплетались все искусства. Многое было настолько знакомо, что казалось, она жила здесь в какой-то иной, прошлой жизни. Наталья не хотела терять ощущение своей причастности к этому городу, хотя в глубине души и понимала, что всё кажется знакомым лишь потому, что она узнаёт ожившие страницы своего любимого альбома.

Поездка в составе туристической группы была рассчитана на недельное пребывание в Вене. Увлекательные экскурсии по городу с его великолепными архитектурными ансамблями, дворцами, памятниками, парками; посещение музеев, знаменитых соборов, оперного театра, в фойе которого высился бюст Малера работы Родена; картинной галереи Бельведер, где Наталья подолгу стояла перед очаровавшими её картинами Густава Климта6, так напоминавшими ей музыку Малера, и многое другое — всё это входило в программу и заполняло время, но предпоследний день был свободным, и каждый волен был провести его по своему усмотрению. Наталья знала, в этот день она посетит могилу Малера.

Хорошо расспросив накануне гида, она с утра, после завтрака, отправилась в расположенный неподалёку цветочный магазин. Каких цветов здесь только не было! И, главное — розы, всех цветов и размеров. Она выбрала четыре красивые, на длинных стеблях жёлтые розы и нашла, как объяснил гид, остановку трамвая N37, чтобы ехать в Гринцинг, где на старом кладбище и находится могила Малера. Когда-то Гринцинг был небольшой, утопающий в зелени городок на севере от Вены, вокруг него — маленькие деревеньки, виноградники, леса. Теперь всё это вошло в черту города, но свой провинциальный дух не утратило: уютные, похожие на игрушечные домики, множество таверн, ресторанчиков, винных погребков и лавок. Встречаются и роскошные виллы — маленькие архитектурные шедевры. Улицы неширокие, пешеходов, транспорта немного. Дорога к старинному кладбищу вела в гору, оно находилось на возвышении, откуда открывался великолепный вид на город, а с другой стороны на Дунай. Встретившийся у входа кладбищенский сторож долго и путано объяснял Наталье, как найти могилу Малера, но она поняла лишь, что это будет не просто и вряд ли разберётся без посторонней помощи. Впереди шла стройная, белокурая, с короткой стрижкой немолодая женщина. Наталья ускорила шаг и вскоре поравнялась с ней.

— Простите, — обратилась она к незнакомке по-немецки, — быть может, вы знаете, как пройти к могиле Малера?

Женщина остановилась, внимательно осмотрев Наталью.

— Композитора Малера? Фамилия распространённая, есть и другие.

Наталье послышался в её голосе упрёк.

— Да, да, композитора Густава Малера.

— Какие красивые цветы, — сказала женщина.

— Я хочу положить их на его могилу.

— Пойдёмте, нам по пути.

Они пошли вместе.

— Вы из России?

— Из Петербурга, как вы догадались?

— У вас акцент, как у многих русских. Он мне хорошо знаком, я знала русских. Вы, наверно, музыкант, кто ж ещё будет нести цветы на могилу композитора?

— Я занимаюсь в Петербургской Консерватории.

— И любите музыку Малера?

— Очень! В этом году я сделала фортепианную транскрипцию его «Песен странствующего подмастерья» и даже играла её на экзамене. («Зачем я это говорю, — пробежала мысль, — как будто хвастаюсь»).

Они продолжали говорить, и голос незнакомки поначалу, как показалось Наталье, сухой и строгий, стал понемногу смягчаться.

— Вот мы и пришли, — сказала она.

Среди множества красивых, даже роскошных памятников, надгробие Малера казалось строгим и скромным: светлая прямая стела с высеченными вверху всего двумя словами — «Густав Малер».

— Как ваше имя, шли сюда вместе и даже не познакомились?

— Наталья, Наташа.

— Фрау Марина, — она протянула ей руку, — рада нашему знакомству.

— У вас русское имя.

— Мой отец был выходцем из России.

— Она открыла сумку, достала бутылку с водой и вылила её в небольшую, тёмного камня вазу, стоящую у подножия памятника.

— Поставьте сюда цветы, они прекрасны, но почему жёлтые розы, это замысел или случайность?

— Замысел, — смущённо сказала Наталья, — когда-то один мой знакомый, страстный поклонник Малера, уверял, что видит его музыку в жёлтом цвете и что жёлтые розы любимые цветы композитора. Правда, потом признался, что всё это лишь его фантазия.

— Любопытно, хотя не думаю, что это так. Больше всего Малер любил полевые или лесные цветы. Он вообще любил первозданность в природе. Но эти розы прелестны, ему, конечно, понравились бы.

Цветы, принесённые Мариной, были сложены в небольшие букетики, и она разложила их в нескольких местах.

— Тут ещё есть захоронения? — поинтересовалась Наталья.

— Сюда была перенесена могила его старшей дочери, она умерла, когда ей было всего четыре года. Малер обожал её и эта смерть подорвала его и без того больное сердце и привела к преждевременному концу. А вот это могила его жены…

— Альмы, я читала о ней, видела её портреты. Она была необыкновенно красивой женщиной.

— Да, о ней сейчас много пишут.

— Но здесь ещё одно захоронение, на которое вы положили цветы?

— Здесь дочь Альмы от второго брака — Манон. Девочка была прелестна, но умерла в 18 лет.

— Как ужасно, мать похоронила двоих…

— Троих, — перебила Марина, — у неё ещё был сын, он умер годовалым.

— Как страшно, — прошептала Наташа.

Ей казалось, что она стоит у могил хорошо знакомых и близких ей людей, и чувство глубокого сострадания заполняло всё больше и больше её душу. Невольная, незамеченная слеза скатилась по щеке. Марина положила ей руку на плечо.

— Он глубоко верил, что земная жизнь не конечна, что смерти нет.

— О, да, я знаю, — встрепенулась Наталья, — я почувствовала это, когда слушала его Вторую симфонию и, мне кажется, поверила ему.

— Поверили? — недоверчиво спросила Марина. Наталья ответила не сразу.

— Не знаю… Но тогда, когда слушала эту чудесную песню в 4-ой части «Первозданный свет», словам и музыке не поверить было невозможно, — и она произнесла тихо, выразительно:

Я Божья тварь и я к Богу стремлюсь,

Мне свет во тьме пошлёт он бесконечный,

Чтоб озарить мне путь к блаженству жизни вечной7.

— И потом эта беспредельная радость, когда хор поёт в финале: «Умру, чтоб жить!» и «Ты воскреснешь!» — Такого выражения радости я не знаю более нигде, — и, наклонившись к уху Марины, тихо, как бы стесняясь собственных слов, прошептала: — даже в Девятой Бетховена.

Они ещё долго стояли в этом печальном месте, погружённые каждый в свои думы.

«Кто она, — думала Наталья, — всё знает, ходит сюда, носит цветы?» — но спросить не решалась.

— Пойдёмте, я покажу вам ещё один памятник.

Они пошли к выходу другой дорогой, и вскоре Марина остановилась у большого, красивого памятника.

Пауль Витгенштейн, — прочла Наталья, — должно быть это тот однорукий пианист, который потерял правую руку во время Первой Мировой войны и потом заказывал известным композиторам произведения для одной левой. Для него написали фортепианные концерты Равель и Прокофьев.

— Всё так.

— Жаль, что не осталось цветов положить и ему. Вы всё знаете, наверно, часто бываете здесь? — осмелилась спросить Наталья.

— Не часто, скорее наоборот. Я живу не здесь, мой дом в Италии. В Вене — ненадолго, по личным делам.

Они покинули кладбище. «Кто же она?» — недоумевала Наталья.

— А теперь, если хотите, я покажу вам домик, в котором в 1802-м году жил Бетховен и где он написал своё знаменитое завещание?

Так ведь это было в Гейлигенштадте, завещание даже называют Гейлигенштадтским8.

— Так называлась маленькая деревенька, сейчас всё слилось, и от Гейлигенштадта осталось лишь название станции метро. Бетховен жил здесь и в следующее лето, только в другом доме, где и писал свою Третью симфонию. Там сейчас небольшой мемориальный музей.

Они ходили по улицам тихого городка, стояли у дома Бетховена, зашли в музей, с его недорогой мебелью и маленьким внутренним двориком, за домом, невдалеке, протекал ручей.

— Хочу пригласить вас пообедать со мной, перекусить, — это последнее слово Марина произнесла по-русски. Наталья с удивлением взглянула на неё. Марина улыбалась.

— Не удивляйтесь, я ведь говорила, мой отец был из России, и это было его любимое словечко.

Побродив ещё немного, они подошли к небольшому ресторану, напоминавшему старинную таверну, над входом в который висела сосновая ветка — своеобразный символ здешних мест, как объяснила Марина, вошли в тенистый от раскидистого каштана дворик с обвитой плющом верандой.

— Здесь любят поесть, вкусно готовят, в каждом месте свои фирменные блюда, которыми и хочу вас угостить, и обязательно лёгкое, кисловатое вино, ведь это город виноделов. Можно расслабиться, отдохнуть.

Она, вытянув ноги, полулежала в кресле, закрыла глаза и, казалось, дремлет. Принесли еду: горячий бульон с кусочками печени, шницель по-венски с картофельным салатом, на десерт — клёцки в сладком соусе.

— А тот юноша с жёлтыми розами, — внезапно спросила Марина, — ваш сокурсник?

— Нет, это было очень краткое, случайное знакомство. Мама тогда заболела, и мне пришлось продать её билет на концерт. Он купил, сидели рядом, разговорились, слушали Пятую симфонию Малера. Я тогда впервые услыхала музыку Малера. Потом провожал домой, виделись ещё два раза, и он уехал домой в Новосибирск. Должен был осенью начать заниматься у Брона. Обещал написать, но так и не написал.

— Бывает…Он, наверно, понравился вам, иначе, зачем несли бы Малеру именно жёлтые розы?

— Да, очень, но не судьба. И всё же я благодарна ему, ведь это он открыл для меня Малера.

— Наверно, хороший скрипач, коль Брон взял его в ученики, он выбирает лучших. Как его имя?

— Зовут Алексей, Лёша, а фамилию я даже не спросила, знакомство было таким кратким.

— Надо возвращаться в Вену. Я рада нашему знакомству и убеждена, что оно продолжится, мы ещё непременно встретимся. Если будете в Италии, то буду рада видеть вас у себя. Вот, возьмите, здесь все мои координаты, — и она протянула Натальи изящную, голубую визитку.

— Спасибо, ? прочла: «Марина Малер-Фистулари»9. Кровь бросилась ей в лицо, учащённо забилось сердце.

— Вы… Вы? — Запинаясь, произнесла она.

Марина засмеялась, взяла девушку за руки.

— Вы восторженная, экспансивная и совсем не современная барышня, и это прекрасно. Не надо волноваться. Я всего лишь внучка Густава и Альмы Малер. У них было две дочери: старшая, Мария, умерла в детстве, мы были сегодня у её могилы, а младшая, Анна — моя мать. Простите, что не сказала сразу, не с каждым хочется откровенничать. С вами, поняла, можно.

В Вену вернулись, когда день уже клонился к вечеру. Расстались тепло, по-дружески, с добрыми пожеланиями друг другу. Вот эту случайную, а, может быть, вовсе и не случайную встречу с внучкой Малера, Наталья и восприняла как щедрый подарок судьбы. Конечно, она напишет ей, и возможно когда-нибудь даже посетит её.

7-ое июля — день рождения Малера — было прекрасным предлогом послать Марине первое письмо. Она сразу ответила, и они стали перебрасываться короткими письмами, записками, поздравлениями. Несмотря на большую разницу в годах, их дружба постепенно крепла. Почти через год после первой встречи, Наталья получила от неё развёрнутое и откровенное письмо.

«Прошлым летом, — писала Марина, — я была в Вене, как и сказала тогда, по своим делам. Не знала ещё, чем они завершатся. Но сейчас уже всё позади и пришло время рассказать Вам о них. Это давняя история. Я добивалась возвращения мне, как законной наследнице, картины Эдварда Мунка10, принадлежавшей некогда Альме Малер. После аншлюза Австрии Германией Альма покинула Вену, и в годы Второй мировой войны картина попала в галерею Бельведер. После войны Альма пыталась вернуть её, но безуспешно. Однако недавно вышел новый указ о реституции, и ряд картин возвратили наследникам. Это укрепило меня в решении попытаться завершить начатое Альмой. В связи с этим я и была тогда в Вене. И вот, картина возвращена. Произошло это 9-го мая, нынешнего 2007-го года. Когда я взяла её в руки, не удержалась, расплакалась. Прошло почти 70 лет, Альмы уже нет на этом свете, а я держу в руках картину, столь горячо любимую ею, как будто она сама вернулась домой. Мне хочется, чтоб и вы увидели это прекрасное полотно, да и некоторые другие реликвии моей семьи. Было бы хорошо, если бы смогли приехать этим летом, в июле, приглашаю вас». И далее шли практические советы в отношении поездки.

Любящая, милая, добрая мама, она сделала всё, чтобы Наталья поехала в Италию, хотя жили они вдвоём весьма скромно: отец Натальи умер совсем молодым, когда дочь только пошла в школу.

Марина встретила свою юную гостью в Риме, и оттуда, на машине они поехали в Сполето, маленький старинный городок, менее чем в 100 километрах от Рима, где она жила. Он живописно раскинулся на склонах холма, вершину которого украшала массивная твердыня средневековой крепости ХIV века. Наталья не могла оторвать взгляда от обступавшей её красоты: из окна машины она видела то развалины античного театра, то остатки римских укреплений, то древние церкви и памятники. Ей казалось, что время пошло вспять, перенеся её на много веков назад.

Дом, в котором жила Марина, был небольшим, ухоженным и уютным.

— Вот комната для тебя, о, простите, для вас, оговорилась, но вы так ещё молоды, могли бы быть даже не дочкой, внучкой.

— Нет, нет, не оговорились, мне приятно ваше «ты»

— Перекусим, — засмеялась Марина, вновь употребив это русское словечко.

Потом она повела её в небольшую, хорошо обставленную гостиную, указала на противоположную от окон стену, на которую падал свет.

— Вот мой трофей — Эдвард Мунк — «Летняя ночь на пляже», есть и другое название — «Морской пейзаж с луной».

Наталья смотрела на картину, где над тёмной водой круглым пятном желтела луна, блики которой образовывали на воде лунную дорожку. Вблизи яркими, крупными, цветными пятнами был обозначен берег. Марина заговорила:

— Альма очень любила эту картину, должно быть, ещё и потому, что связана она была с её с воспоминаниями о Манон. Вальтер Гропиус, за которого она вышла замуж через четыре года после смерти Малера, подарил ей картину Мунка в честь рождения их дочери в 1916-м году. Шла Первая Мировая война, Гропиус находился в армии, участвовал в боях и виделся с женой урывками, когда мог приехать в краткие дни отпуска, да и потом был занят строительством в других местах. Он был талантливым архитектором, создателем и главой Баухауза — Высшей школы строительства и художественного объединения, во многом определившим пути развития современной европейской архитектуры. Жизнь их не сложилась. Альма, по её же словам, не могла выносить замужество на расстоянии. Вскоре они расстались. Гропиус горячо любил свою дочь, хотел, чтобы она жила с ним, но Альма не согласилась. Судьба Манон трагична. В 17 лет она заболела полиомиелитом, болезнь развивалась быстро, и вскоре наступил полный паралич. Было предпринято всё, но даже лечение у лучших врачей того времени, результатов не дало, а лишь отсрочило развязку. По общему признанию, Манон была прелестна: черты лица, миндалевидные глаза, как у Альмы, умна, талантлива, благонравна. Все любили её. Рассказывали, как католический священник, провожавший в последний путь, в речи на похоронах сравнил её с ангелом и говорил, что она не умерла, а лишь ушла домой. Ты, конечно, знаешь такого композитора, как Альбан Берг11? Он был другом Альмы и в это время как раз кончал свой скрипичный концерт. Он просил у неё разрешения посвятить сочинение памяти Манон. На партитуре так и значится: «Памяти ангела». Я не знала Манон, она умерла задолго до моего рождения, но всё, что я слышала, знаю, вызывает непроходящее чувство горечи, сострадания и какой-то родственной связи с ней. Пойдём, я покажу тебе её портрет.

Они прошли в другую, большую, необычно обставленную комнату — не то рабочий кабинет, не то студия художника. Посредине — великолепный рояль, Марина указала на него.

— Этот рояль привезла Альма, когда вместе с Анной, моей матерью, полгода гостила у меня. Это было незадолго до её смерти, уже более 40-а лет тому назад. Она много играла, чаще всего Баха, а Анна, она тоже была неплохой пианисткой, предпочитала Вагнера.

Вдоль стен в три ряда тянулись застеклённые полки, опоясывающие часть комнаты. За стёклами — не красивые корешки книг, как это часто бывает, а потёртые, различные по формату книги, папки, даже пакеты. Сверху — множество гипсовых бюстов разной величины, масок, здесь же — ряд старинных, как бы случайно попавших сюда, подсвечников. Она указала на бюсты:

— Это работы Анны, а крайний, самый большой — бюст Малера. Мама говорила, что лепила его по памяти. Это удивительно, ведь Густав умер, когда ей было всего семь лет. Наверно помогли и фотографии, но те, кто знал Малера, утверждали, что именно таким он и был в последние годы. Моя мать была хорошим скульптором, даже получила однажды в Риме премию.

Отодвинув стекло одной из полок, Марина достала большую папку, в ней — старый альбом, открыла его.

— Это альбом Альмы, здесь фотографии, сделанные в первые годы её жизни с Малером, в основном летние, когда они снимали небольшую виллу в Майерниге, на берегу живописного озера. Невдалеке от виллы, в лесу, был маленький деревянный домик, хижина, куда Густав удалялся для работы. Сочинение музыки — главная цель его жизни, даже страсть, но 10 месяцев в году он вынужден был всё время и силы отдавать дирижированию и только два летних месяца мог предаваться сочинительству. Вот Малер с обеими дочерьми, — указала она на одну из фотографий, вот только с Марией, её называли Путци, а это — Анна, Гукки. Вот их вилла, а это его хижина. А вот Малер с Альмой. Это счастливейшее время его жизни. Сейчас оно уже только на не всегда чётких, выцветших от времени, фотографиях.

Они ещё долго листали альбом, пока не дошли до последней его страницы.

— Я привезла вам несколько дисков, — сказала Наталья, — в России любят балет, танцуют даже под музыку Малера, — она протянула Марине один из них, — здесь балет «Гибель розы» на музыку адажиетто из 5-ой симфонии. Ролан Пети12 поставил его для Майи Плисецкой, а сейчас его блистательно танцуют солисты Мариинского театра — Ульяна Лопаткина и Андрей Козлов. Ульяна — звезда и любимица публики, — она протянула второй диск, — а здесь, — она смущёно улыбалась, протягивая третий, — не знаю, как вы отнесётесь, захотите ли смотреть?.. я смущаюсь, но всё же решилась…

— Ты заинтриговала меня.

— У нас, в Мариинском театре, поставили балет на музыку Цимлинского «Стеклянное сердце», — она замолчала.

— Да, да, у Цимлинского был такой, сейчас уже всеми забытый балет. Его поставили у вас? Альма была ученицей Цимлинского, и он был влюблён в неё. Впрочем, кто только не был тогда влюблён в Альму.

— Так вот, в балете, — продолжала Наталья, — его поставил балетмейстер Смирнов, представлен любовный треугольник: Альма — Цимлинский — Малер.

— Любопытно! Не смущайся, я уже привыкла к тому, что об Альме пишут книги, снимают кино, ставят пьесы, теперь и в балете она затанцевала. В молодости мечтала о славе, вот она и настигла её. Описание её жизни становится в наши дни подлинным бестселлером. В Вене мне пришлось видеть пьесу, которая так и называлась «Альма», о мужчинах в её жизни. Её потом поставили и в Израиле. Тебе не знакома книга «Невеста ветра»13?

— Увы, нет.

— Английская писательница и историк Сьюзен Кигэн собрала богатейший материал о, ставшей теперь столь знаменитой, Альме Малер-Верфель: дневники, письма, мемуары, написанную ею автобиографию, опубликованные и неопубликованные воспоминания знавших её людей, таких как Томас Манн, Оскар Кокошка, Бруно Вальтер, Герхарт Гауптман и многих других. С некоторыми из них виделась, беседовала. Неоднократно встречалась и с моей матерью и даже посвятила свою книгу её памяти. В общем, получился серьёзный и вполне объективный труд. Прочти её. Книга была опубликована на английском языке в Лондоне ещё в 1991-м году и неоднократно переводилась на разные языки. По ней даже Брюсом Бересфордом в Австрии был снят одноименный фильм.

— Странное название – «Невеста ветра»?

— Так назвал одну из своих лучших картин Оскар Кокошка14. На ней две обнявшиеся фигуры несутся в вихре ветра и облаков — он и Альма, как Паоло и Франческа на старинных полотнах. У них был бурный роман года за два до начала Первой Мировой войны. Кокошка хотел жениться, но Альму пугал его буйный темперамент и неуравновешенный нрав, однако, он не терял надежды. Всё решила война, в которой он, как и Гропиус, принимал участие, был тяжело ранен в голову, лежал без сознания и попал в списки погибших. Когда, проведя долгое время в госпитале, вернулся, Альма была уже женой Гропиуса и ждала ребёнка. Кокошка был в отчаянии. Тогда он заказал одной известной мастерице куклу в натуральный рост с лицом и причёской Альмы, разъезжал с ней в машине и даже видели его сидящим с ней в ложе театра.

— Невероятно!

— Живи Альма сейчас, её, безусловно, объявили бы секс-символом Австрии, или Европы, или даже всего мира, и это было бы верно. А тогда, в Вене, её считали музой четырёх искусств: музыки, поэзии, архитектуры, живописи. Музыканты называли её Альмой Малер, архитекторы — Альмой Гропиус, писатели — Альмой Верфель, по имени третьего мужа, а художники именовали — «Невестой ветра». Но осталась она в памяти людей всё же как вдохновительница Малера. Именно ей он посвятил величайшее творение всей своей жизни — Восьмую симфонию, которую сразу же прозвали — Симфонией 1000 участников из-за грандиозного исполнительского состава — большого оркестра, трёх хоров, восьмерых солистов и текста Гёте из второй части «Фауста». В своих воспоминаниях Альма прекрасно написала об этом посвящении, сейчас я тебе прочту, — она взяла с полки книгу и, полистав её, стала читать:

«Однажды летом 1910 года я проснулась среди ночи оттого, что почувствовала, что меня кто-то рассматривает. Это был Густав Малер, который меня разбудил, потому что ему не терпелось сообщить мне, что он решил посвятить мне свою Восьмую симфонию. Сначала я испугалась, потому что он никогда никому ничего не посвящал, и я боялась, что он может пожалеть об этом, но потом меня охватило чувство невыразимой радости… Сквозь моё метафизическое тело прошли токи этой великой музыки и этого великого человека!

— Первое исполнение Восьмой симфонии состоялось 12 сентября 1910 года в Мюнхене! Публика ощутила дыхание судьбы и неожиданно поняла Густава Малера. Когда он вышел на сцену, все в зале поднялись и стояли в безмолвной тишине. Это было поразительное выражение признательности, ничего подобного он до сих пор ни разу не видел. Я сидела в ложе и была так взволнована, что чуть не лишилась чувств».

— Альма написала и издала в США автобиографическую книгу, — продолжала Марина, — «И мост — любовь», известную в переводах под названием «Моя жизнь». — Видишь ли, несмотря на все увлечения, её преданность памяти Малера была неизменной, свидетельство чему и можно найти в этой книге. Здесь она описала бегство в Америку в годы Второй Мировой войны. Альма и её третий муж, поэт и писатель Франц Верфель, еврей по национальности, вынуждены были покинуть Вену в 1938-м году, когда в Австрию вошли гитлеровские войска. Жили недолго в Праге, а затем перебрались в Париж, однако уже в 1940-м году им пришлось вновь бежать. Они метались по Франции, переезжая из города в город, желая получить визу в Америку. Верфель с трудом оправлялся после недавнего инфаркта, и только в Лурде, этом святом городе, где когда-то у грота Массабьель пастушке Бернадетте явилась Дева Мария, и она затем была причислена к лику святых, он почувствовал себя крепче, и к нему вернулся, потерянный было оптимизм. Здесь они получили пропуска в Марсель, но, прежде чем покинуть Лурд, Верфель поклялся: если они доберутся до Америки, он напишет книгу о святой Бернадетте и посвятит её памяти Манон. Эту клятву он сдержал, написав роман «Песнь о Бернадетте». Верфель был не только талантливым писателем и поэтом, но и прекрасно разбирался в музыке и даже написал роман «Верди».

В Марселе действовал американский Чрезвычайный комитет спасения, и некий Вэриэн Фрай, выпускник Гарварда, специалист по классическим языкам, с небольшой группой единомышленников отбирал выдающихся людей — художников, музыкантов, писателей, учёных и помогал им вырваться из Франции и обрести свободу. В его группу и попали Альма и Верфель. Кульминацией всего пережитого в этот период явился переход через Пиренеи. Тайно, пешком, подобно контрабандистам из оперы «Кармен», взбирались они по горным тропам. В этой же группе были Генрих и Нелли Манн15, второй сын Томаса Манна — Голо и многие другие. У каждого из них за спиной был рюкзак с самым необходимым, и только Альма несла ещё и большой, тяжёлый чемодан. Идти было трудно, многие бросали по дороге подчас даже дорогие и нужные вещи, но Альма самоотверженно тащила чемодан, хотя и выбивалась из последних сил. Ведь ей к тому времени миновало уже 60 лет. Спутники её молча недоумевали: что несёт она? Драгоценности, — но чемодан слишком велик, картины, хрусталь, но стоят ли они того? Через Испанию добрались в Португалию. В Лиссабоне, на таможне, чемодан попросили открыть. Множество любопытных глаз устремились к нему. В чемодане лежали рукописи партитур и письма Малера. Она спасла их и передала затем в одну из библиотек США. Все последующие годы она заботилась об издании и исполнении его произведений. Со временем музыка Малера становится всё популярнее, и я замечаю, что число его поклонников неизменно растёт.

Раздался резкий телефонный звонок. Марина взяла трубку, улыбка озарила её лицо.

— Да, да, — здесь, — она протянула трубку Наталье, та удивлённо и вопросительно взглянула на неё, поднесла трубку к уху.

— У тебя ведь есть лишний билетик для меня, я знаю, есть, ведь я ясновидящий, — голос в трубке звучал весело, бодро, со смехом. Что-то далёкое, почти забытое, нахлынуло на неё.

— Лёша, ты? — вопрос, недоумение, радость, — ты откуда?

— Ты нашлась, нашлась, — кричал он откуда-то издалека.

— Я не терялась!

— Марина тебе всё расскажет, ты поймёшь, мы совсем скоро увидимся.

— Где ты?

— Я живу сейчас в Лейпциге, но мы очень, очень скоро увидимся. Мама уже здорова? Я желаю ей здоровья, но как вовремя она тогда захворала. Ты учишься? В консерватории?

— Окончила третий курс, а ты?

— Играю, Марина всё расскажет. Знаешь, через несколько лет — 150-тилетие Малера. В Лейпциге намерены провести грандиозный фестиваль, и ты должна будешь сыграть свои транскрипции. Видишь, я даже об этом знаю…

— Не загадывай!..

— Мы скоро увидимся!..

Короткие, отрывистые фразы, восклицания, смех… Наталья отдала Марине трубку.

— Это всё подстроили вы, но как? Я ничего не поняла, а он только и твердил, что объясните вы.

— Всё просто. Видишь ли, время от времени, я езжу в Рим на несколько дней, там у меня близкие друзья, бываю в театрах, концертах. Недавно была такая вылазка, и я попала на концерт, где исполнялся Концерт Мендельсона, который я очень люблю. Солист — с русской фамилией, на что я поначалу не обратила особого внимания. Купила хорошо изданный буклет, сейчас я тебе его покажу. — Она достала из ящика стола небольшую книжечку и протянула Наталье. На первой же странице она увидела знакомое, хотя и несколько изменившееся лицо. Далее шли краткие сведения о скрипаче – солисте.

— Прочти вот это, — указала Марина на текст, где были подчёркнуты несколько строк: «Алексей Новиков, читала Наталья, — должен был начать занятия с Броном той же осенью, но, по возвращению в Новосибирск, попал в тяжёлую автомобильную аварию и более восьми месяцев провёл в больнице. Молодой, здоровый организм справился с последствиями страшного несчастья, Алексей восстановился, но смог продолжить занятия лишь через год».

— Боже мой, — лишь прошептала Наталья.

— Тогда пропали все его записи с адресами, телефонами, — продолжала Марина. — Потом он полностью ушёл в работу, но очень переживал, что осталась хромота — одна нога оказалась чуть короче другой. Так вот, я поняла, что он, скорее всего, и есть твой случайный знакомый, любитель жёлтых роз. Всё сходилось: имя Алексей, ученик Брона, из Новосибирска. Через день был второй концерт, где он играл Брамса. Я купила несколько жёлтых роз и послала ему со своей визиткой, на которой написала: «Мне говорили, что Вы, как и Малер, любите жёлтые розы». На другой день он позвонил мне. Об остальном догадаться уже не трудно.

Наталья слушала, закрыв лицо руками. «Я не знала, даже не догадывалась, ? думала она, — что все эти годы ждала этого звонка». Она не видела, как Марина пошла в дальний угол комнаты, как загорелась лампочка музыкального центра, а лишь услыхала звуки столь хорошо ей знакомого адажиетто. Марина села рядом, обняла её за плечи, тихо заговорила:

— Его музыка — это духовное путешествие, изучение себя самого изнутри. Он проделал это путешествие за всех нас, потому людям так нужна его музыка. Без этого не ощутить полноты жизни. Проделай и ты своё путешествие в глубины собственной души, и пусть музыка великого Малера поможет тебе в этом.

—————————

7 февраля 2012г.

1 Густав Малер (1860 — 1911) — австрийский композитор и дирижёр, автор 10-ти симфоний (10-я не окончена), симфонической кантаты «Песня о земле»), песен и песенных циклов, в т.ч. «Песен странствующего подмастерья».

2 («Смерть в Венеции» — фильм Лукино Висконти (1971г.)

3 Альма (род. в 1879-м году) ? дочь австрийского художника-пейзажиста Э. Шиндлера. Её нередко называют «женщиной-легендой», «музой девяти творцов», «образом-символом в истории ХХ века» и т.п. Красивая, умная, образованная, одарённая пианистка, немного сочиняющая, она была в центре художественной жизни Вены, которая на рубеже веков являлась средоточием политической, музыкальной, литературной жизни, философских поисков, новых веяний в искусстве. Любовные и дружеские отношения связывали её со многими выдающимися людьми. Она была женой гениального композитора Густава Малера, после его кончины вышла замуж за одного из крупнейших архитекторов Вальтера Гропиуса, а после развода с ним стала женой талантливого австрийского писателя и поэта Франца Верфеля. С ним в начале Второй Мировой войны она эмигрировала в США, где умерла в 1964-м году. Согласно завещанию, прах её позднее был перевезен в Австрию и захоронен рядом с Г.Малером.

4 Шёнберг Арнольд (1874 — 1951) — австрийский композитор, теоретик музыки, дирижёр, педагог. Разработал новую систему сочинения музыки ? додекафонию.

5 Lied — немецкая песня. Наибольшее значение приобрела в творчестве Шуберта, продолжателями которого стали Шуман, Брамс, Малер.

6 Густав Климт (1862 — 1918) — австрийский художник.

7 «Первозданный свет» (Urlicht) — 4-я часть Второй симфонии Малера на слова из «Волшебного рога мальчика» (сб. немецкой народной поэзии).

8 Гейлигенштадское завещание — так названо сохранившееся письмо Бетховена братьям Карлу и Иоганну, написанное летом 1802-го года в небольшом селении вблизи Вены ? Гейлигенштадте. Это «душераздирающий вопль возмущения и невыносимой муки» (Ромен Роллан). К этому времени Бетховен убеждается в неизлечимости надвигающейся глухоты. К физическим страданиям присоединилась личная драма, связанная с любовью к Джульетте Гвичарди. В этот период Бетховен готов был наложить на себя руки, и только несокрушимая воля и сила духа спасли его.

9 Марина Малер-Фистулари (род.1943) дочь Анны Малер и Анатоля Фистулари.

10 Мунк Эдвард(1863 — 1944) — норвежский художник.

11 Альбан Берг (1885 — 1935) — австрийский композитор, представитель музыкального экспрессионизма, автор опер «Воццек», «Лулу», Скрипичного концерта и др.

12 Роллан Пети (1924 — 2011) — французский танцовщик и хореограф.

13 «Невеста ветра» — Сьюзен Кигэн. «Композитор», С-Петербург.2008г.

14 Оскар Кокошка (1876 — 1962) — австрийский художник, драматург.

15 Генрих Манн (1871 — 1950) — немецкий писатель, брат Томаса Манна, Нелли — его жена. Голо — сын Т Манна.

Светлана МАЛЫШ


Рубрики
Людмила Шарга Проза Одессы

Людмила Шарга. «Лёля» хадаша

«Лёля» хадаша1

Осторожно прикрыв входную дверь, Лёлька сняла туфли, чтобы не стучать каблуками, и на цыпочках прокралась в свою комнату. Облегчённо вздохнув, она протянула руку к выключателю и вздрогнула, услышав голос матери:

– Ну что, явилась, ночная бабочка?!

Наталья Павловна в халате, наброшенном поверх ночной рубашки, сидела в кресле у окна и очень напоминала привидение.

– Мама, – шепнула напуганная Лёлька, – когда ты, наконец, перестанешь меня воспитывать? Позволь тебе напомнить, что я давно выросла и два раза успела побывать замужем, а ты отчитываешь меня как школьницу. Какая же я «ночная бабочка»?

– Вот-вот, – согласилась Наталья Павловна, – тебе дуре, лет под то самое место, на котором сидят, а всё туда же…

– Мама, почему бы тебе не пойти в свою комнату? Спать пора. – Лёлька уселась на диван и с наслаждением вытянула гудевшие от «шпильки» ноги.

– Пока ты шлялась неизвестно где, приходила Сонька. – Наталья Павловна протянула Лёльке записку и, видя недоумение на лице дочери, пояснила, – Ну Сонька Шойхет, забыла что ли?

– Нет, не забыла, что ты? – Лёлька развернула листок.

Как можно было забыть Сонечку Шойхет, единственную Лёлькину подругу.

Сонькина семья жила в маленькой комнатушке, пожалуй, самой маленькой в их огромной коммуналке. Лет шестнадцать назад, почти сразу после смерти бабы Поли – Сонькиной бабушки, Сонька уехала с родителями в Израиль. Поначалу девочки переписывались, но потом Сонька как в воду канула. Во всяком случае, на десяток последних писем Лелька ответа не получила и писать перестала.

– А с кем она приехала, с дочкой или одна? И где остановилась?

– С дочкой приехала, как её… Имя такое мудрёное. – Наталья Павловна достала из кармана фотографию.

– Рейчел, – напомнила Лёлька, рассматривая снимок, с которого ослепительно улыбалась темноволосая красавица, ничего общего с Сонечкой Шойхет не имеющая. Красавица обнимала за плечи девочку-подростка с невероятным количеством серёжек в ушах.

– Верно, Рейчел. Рахиля, стало быть, по-нашему. Я ночевать оставляла, но Сонька отказалась, сказала, что они в гостинице остановились – у них, мол, так принято.

– Выросла как Рейчел, совсем взрослая! Ей ведь пятнадцать в этом году исполнилось.

– Да, и не говори – вполне половозрелая… особь женского пола. В носу – кольцо, губа – проколота и в ней тоже кольцо, в пупке – серьга…

Я её спросила, не удержалась, насчёт… – там-то что, неужто тоже кольцо? – Наталья Павловна осуждающе покачала головой.

– Мама! Ну, как ты могла? Дети сейчас все на этом помешаны. Обиделась, наверное?

– Кто? Рахиля? Какой там! – махнула рукой Наталья Павловна, – Даже и не посмотрела на меня, всё жвачку свою жевала. Вся в наколках – ну чисто зэчка. А волосы красного цвета. Красного! Так бы взяла за патлы-то да оттаскала. Тьфу!

– Мама, иди-ка спать, а то, ты такую чушь несёшь, слушать не хочется.

Лелька выпроводила Наталью Павловну из комнаты и ещё раз взглянула на фотографию.

Да, где же ты, Сонечка Шойхет? Где твой миленький веснушчатый носик, где копна каштановых волос, вьющихся «мелким бесом»? У красотки на фото носик был идеально прямым, а длинные, гладкие пряди с эффектом «выгоревших волос» спадали на обнажённые плечи. И – ни единой веснушечки! Это у Сонечки..!

А Рейчел действительно выглядит вызывающе. Ну что же, возраст видимо такой, трудный, все они в этом возрасте чудят.

Хотя… Лёлька вспомнила себя, когда после школы ей пришлось работать продавцом на оптовом рынке – тут уж не до самовыражения.

Однако, всё обошлось. Правда, личная жизнь так и не сложилась ни с первым, ни со вторым мужьями.

Она долго не могла уснуть, перебирая в памяти детские годы. Вспомнилось, как Сонечкина бабушка тётя Поля кормила их вкуснющими пирожками со смешным названием «уши Амана»2. Кем был этот Аман, Лёлька тогда понятия не имела, знала только, что пирожки эти она пекла на какой-то праздник. А когда на стареньком примусе в общей кухне тётя Поля готовила «рыбу фиш», (Лелька ещё смеялась тогда: рыба рыбная?) аппетитный запах наполнял всю огромную коммунальную квартиру. Но больше всего Лёлька любила янтарный куриный бульон с хрустящими бульками ( так тётя Поля называла мондалах – шарики из теста, обжаренные в масле до золотистого цвета).

Она с ужасом посмотрела на часы – светящееся табло показывало четверть пятого. А завтра встать нужно пораньше – в записке Сонечка приглашала приехать в гостиницу, где они остановились. «Что бы такое надеть, поприличнее?..» Лелька начала мысленно перебирать содержимое своего шкафа и незаметно уснула.

В небольшом ресторанчике на первом этаже гостиницы было многолюдно и шумно.

– Ну, подумай сама, разве так можно жить, как вы живёте? Ютитесь в коммуналке, ты вкалываешь сутками за копейки. О маме подумай, она же на несколько лет моложе моей, а выглядит дряхлой старухой. А моя, как вышла на пенсию, – весь мир объездила. Вот и сейчас, в Швейцарию укатила. Решайся, Лёль. Насколько мне известно, мать Натальи Павловны – твоя бабушка, была еврейкой, ведь так? – Соня говорила с лёгким акцентом, и буква «р» горошинкой каталась в словах.
Лелька утвердительно кивнула.

– Значит, с выездом проблем не будет. Что тебе здесь терять?

– А мама? – Лёлька и представить себе не могла, чтобы Наталья Павловна согласилась уехать в Израиль. Во всяком случае, реакция её на отъезд соседей была крайне негативной.

– Вот странная! Да она тебе только благодарна будет, а может, со временем и её перетянешь. Устраиваются же люди как-то, находят лазейки. И ты найдёшь; будешь ты там «Лёля хадаша», – рассмеялась Соня.

– Сонечка, а может мне сначала стоит в гости приехать? – неуверенно спросила Лёлька, – посмотреть всё, а вдруг мне не понравится…

– В гости? – улыбку с Сониного лица как ветром сдуло, – не потянешь, мотек3, слишком дорогое удовольствие. К тому же, если вызов я буду делать, мне залог вносить придётся.

– Какой ещё залог?

– Кругленькую сумму, и пока ты не покинешь страну, мне её не вернут. А если проблемы какие-нибудь возникнут, виза просрочена или с полицией трения, так я вообще денег не увижу.

– Да что ты, Сонечка?! – Лёлька крепко обняла подругу. – Разве я могу тебя подвести? И потом, я же могу работу найти, зачем же мне на шее у тебя сидеть.

– Можно, конечно, – усмехнулась Соня, – горшки выносить в доме престарелых или квартиры убирать. Многие ваши так устраиваются, два-три никайона4 тянут.

Лёльку неприятно резануло слово «ваши», но она промолчала.

– Только имей в виду – там вкалывать надо! Никто тебе за «просто так» платить не будет, это не «совок».

– Я работать умею и никакой работы не боюсь, если ты не забыла. – В голосе Лёльки послышались нотки обиды.

– Ладно. Бэйсэдэр5! Я постараюсь.

Спустя три с половиной месяца, Лёлька спустилась по трапу самолёта в аэропорту имени Бэн-Гуриона и попала в, прямо скажем, не слишком горячие объятия подруги детства. Соня вела машину уверенно, так, будто бы с пелёнок только этим и занималась. Путь их лежал в Рамат-Ган, и по дороге Соня решила изложить план Лёлькиного пребывания на Святой Земле.

– Домработницу я уволила, слишком возомнила о себе, олимка6, а тут как раз ты подоспела. И знаешь, как здорово я всё придумала? Будешь работать у меня – никакой работы тебе искать не надо. Жить будешь в комнате для прислуги. Ты не думай, это только название такое, а на самом деле – комната большая, светлая, с мебелью; туалет и ванная свои, отдельные. По сравнению с твоей каморкой – шахский дворец.

Лелька слушала невнимательно, всё больше глазея по сторонам.

– Сонь, это что? Фикусы? – взвизгнула она, заметив деревья со знакомыми листьями. Они что, здесь прямо на улицах растут? А это что, неужели бананы?

– Подумаешь, нашла чему удивляться, – равнодушно пожала плечами Соня. – Не отвлекайся, слышишь? Так вот, платить я тебе буду десять шекелей в час, заметь – это очень много, обычно вашим платят шекелей шесть-семь. В день получается – сто шекелей, но за питание, воду, свет, телефон буду высчитывать, понятно?

До Лёльки, похоже, только сейчас дошло, что, хотя и бывшая, но всё равно лучшая и единственная подруга нанимает её на работу.

– Сонечка, да я бы тебе и так помогла, зачем платить-то?
Соня поморщилась.

– Оставь, пожалуйста, свои совковые замашки. Тут другой мир, другая жизнь, понимаешь? Я в твоей помощи не нуждаюсь, я в состоянии тебе заплатить. – Заметив, как обиженно дрогнули Лёлькины губы, Соня чуть мягче добавила, – Не обижайся, так все делают, и это правильно.

Прислуга из Лёльки получилась вполне приличная, хотя поначалу она была насмерть перепугана обилием бытовой техники в доме Сони. Из знакомых ей бытовых приборов был только пылесос, да и тот подлец, при попытке воспользоваться им, удивил Лёльку отсутствием мешка для пыли. Вместо этого у него имелся небольшой контейнер, куда заливалась вода. Но постепенно Лёлька освоила всю премудрость управления бытовой техникой, и в доме воцарились чистота и порядок. У неё был даже выходной, начинался он в пятницу после обеда, а заканчивался в субботу. Лёлька смогла выбраться и в Иерусалим, – уж очень хотелось там побывать; и в Хайфу, где ей очень понравилось, и к реке Иордан… Но больше всего Лёлька любила бродить по шумным арабским базарам. Она чувствовала себя так, будто бы попала в сказку из «Тысячи и одной ночи». Соня её увлечений не разделяла, да и отношения между ними сложились так, как и должны складываться отношения между хозяйкой и прислугой. Совершенно неожиданно Лёлька подружилась с Рейчел. Девочка оказалась очень дружелюбной и доверяла Лёлька сердечные тайны, взяв с неё обет молчания: «Маме – ни слова!» Рейчел делилась с ней самым сокровенным, и Лёлька всегда внимательно выслушивала её, давая иногда кое-какие советы. Однажды Рейчел пришла с прогулки заплаканная и против обыкновения не заглянула на кухню, где Лёлька, как обычно, возилась у плиты. Поздно вечером она осторожно постучала в комнату девочки.

– Можно войти, Рейчел?

Ответа не последовало. Тогда Лёлька тихонечко приоткрыла дверь и увидела, что Рейчел, уткнувшись в подушку, горько плачет.

Лелька подошла, молча обняла девочку, и та, обхватив Лёльку за шею, прошептала сквозь слёзы: «Скажи, Лёля, я – красивая?» «Конечно, маленькая моя, ты самая красивая!» – Лёлька погладила Рейчел по голове. «Да нет, я не о том… Я понимаю, для тебя и для мамы – да, а вот для мальчика… В меня можно влюбиться?»

«Конечно можно, глупенькая. И, поверь мне, очень скоро так оно и будет – в тебя влюбится самый лучший парень на свете!»

«Правда? – Рейчел всхлипнула, – а я думала, что никто меня не полюбит. Мне ведь скоро шестнадцать, а я ещё даже не целовалась ни разу по-настоящему… Леля, а ты меня очень любишь?»

«Что за вопрос, солнышко? Конечно, люблю».

«А мама говорит, это потому, что у тебя своих детей нет. Чужих любить легко – никаких забот, а вот своих – труднее всего. Ой, прости, прости пожалуйста, я не хотела тебя обидеть». Рейчел ещё крепче обняла Лёльку и вскоре уснула, успокоенная. А Лёлька потом долго не могла уснуть, пытаясь разобраться в себе, в своих чувствах к Рейчел. Она действительно всей душой полюбила эту взбалмошную и колючую девочку, безошибочно угадав под внешней грубостью и заносчивостью доверчивое, ранимое сердечко. Оттого ли это произошло, что своего ребёнка не было или по каким-то другим причинам, Лёльке было неважно. Рейчел стала для неё и дочерью и, как ни странно – подругой. Ведь только ей Лёлька могла теперь рассказать то, о чём Соне уже никогда бы не рассказала.

Приближалось девятое января – день рождения Рейчел, и Лёлька никак не могла придумать, что бы такое ей подарить. У Рейчел было всё, о чем только может мечтать девочка в её возрасте. Зная об её увлечении тату, Лёлька решила оплатить дорогую цветную наколку в виде дракона с огромной огнедышащей пастью. Девчонка была на седьмом небе от радости. Дома она гордо продефилировала перед Соней с оголённым плечом, где и разместился красавец-дракоша, и умчалась в свою комнату. Соня же пришла в ярость.

– Ну, мать, ты даешь! Я тебе наличные зачем выдавала? На карманные расходы. А ты на что тратишься? Да и где это видано, чтобы прислуга делала подарки детям хозяев?!

– Я не прислуга, Соня, – побледнев, возмутилась Лёлька.

– А кто же ты, позволь узнать? Может быть, английская королева здесь у меня посуду моет? Королевские подарки моей дочке делает, а я и не знаю, что сказать, Ваше Величество. – Соня склонилась в издевательском реверансе. – Деньги транжиришь? У моей дочери есть всё!

– Мне хотелось девочке сделать приятное, что в этом такого? Да и не твоё это дело, на что я трачу свои деньги.

– Нет, дорогая, это как раз моё дело. Я же для тебя стараюсь, как ты понять не можешь? Что у вас у русских за манеры такие, вечно лезете со своей душой нараспашку.

Лелька встала, вышла на кухню и принялась загружать грязную посуду в машину, но Соня не унималась.

– Чего ты фыркаешь? Подумала бы лучше о своей матери. Учти, будешь и дальше так себя вести – никогда не приживёшься здесь. Мало ли, что было когда-то, сейчас это не имеет значения. Подругами мы были «там» и в детстве, пойми! Нет, странный вы народ, «совки».

Лелька достала моющее средство, залила его в дозатор и запустила машину. Затем, резко развернувшись, спросила:

– Давно ли ты перестала быть «совком»? Видимо, давненько, а может, память у тебя короткой оказалась. Иначе, ты бы не забыла, как мы жили в одной квартире, как ездили к моей бабушке на дачу, … А ещё ты бы не забыла наш двор, нашу улицу. Плохо тебе тогда жилось, Сонечка? Отчего же ты ревела белугой, когда уезжала, а? Отчего письма мне писала на полтетрадки? Теперь я понимаю, почему ты вдруг замолчала – ни одного письма, — в израильтянку превратилась.

– Хватит! Устроила мне здесь вечер воспоминаний. – Соня отвернулась и подошла к окну, чтобы скрыть непрошеные слёзы.

– Да нет, Сонечка, ты послушай. Может и вспомнишь свою жизнь в «совке»; конечно, в ней было и плохое, но хорошего, светлого было куда больше. Так зачем же ты открещиваешься от своего прошлого, ведь это твоё детство, твоя юность, Соня. Стыдно тебе, что ты из «совка»? Только чего же здесь стыдиться.

– А ты думаешь, мне легко здесь было. Это Рейчел моя – сабра7, а я была «оля хадаша», тебе не понять, что это такое. Я была такая же дура, как и ты, тоже бегала со своей русской душой нараспашку. А мне говорили: убирайся в свой занюханный совок, жидовка. Это я сейчас поумнела, а тогда мне очень тяжело было. Вот я и хочу, чтобы ты сразу знала, как здесь надо вести себя, иначе – в люди не выбиться.

– Ладно, Соня, – Лёлька подошла к подруге, обняла её и вытерла выступившие слёзы, – через три дня я уезжаю, ты там вычти всё, что я должна тебе. Спасибо тебе, несмотря ни на что. А с переездом повременю, – вряд ли я приживусь здесь. Я хоть и еврейка, да душа у меня – русская, это ты правильно сказала.

– Я хотела спросить, что тебе в подарок купить? Или, может деньги лучше? – Соня отстранилась, но тон был совсем другим, примирительным, даже заискивающим.

– Нет уж, Сонечка, лучше что-нибудь купи; всё равно, что – я буду рада любому подарку, память всё-таки, – Лёлька вздохнула, – слушай, я завтра не пойду в ресторан, хорошо? Ну что я там буду делать?

– Мне всё равно. – Соня пожала плечами. – Но вот Рейчел… Она может обидеться. Знаешь, я даже ревную немножко её к тебе. И почему ты не завела себе ребёнка, ведь была возможность. Из тебя бы вышла замечательная мама. А в ресторан тебе придётся пойти, я себе представляю, как Рейчел отреагирует на твой отказ».

– Потому что завести можно собаку… Или кошку. И это тоже ответственность большая. А дети должны рождаться в любви.
Рейчел чуть не расплакалась, когда узнала, что Лёлька не хочет идти в ресторан, поэтому пришлось пойти. Гостей было много – в основном, друзья Рейчел, но были и знакомые Сони. Ави, отец именинницы, приехал с опозданием, поздравил дочь, что-то сказал Соне и уехал.

Почти весь вечер Лёлька просидела за столиком, наблюдая за гостями. Все веселились от души, вот только одна девушка почему-то не принимала участия во всеобщем веселье и тоже сидела одна за соседним столиком. Лёлька встретилась с ней взглядом, и её поразили глаза девушки, совершенно безжизненные, пустые. Девушка встала и направилась к выходу, и тут Лёлька заметила под столиком забытую сумку. Она окликнула девушку, но та лишь ускорила шаг, хотя музыка в этот миг не играла, и крик Лёлькин она наверняка слышала. Лелька ещё раз посмотрела на сумку, и тут в голове у неё что-то щёлкнуло, словно сложилось недавно увиденное ею: автобусная остановка, кем-то забытая сумка, взрыв… звон разбитых стёкол, чёрный дым, крики раненых, кровь… Лёлька тогда находилась как раз на этой остановке, – ждала автобус, чтобы поехать в гости к маминой бывшей сотруднице, которая теперь жила в Израиле. Страшная догадка пронзила Лельку. Она вскочила из-за столика, но в этот момент к ней подбежала Рейчел.

– Пить хочу, Лёля. Налей мне, пожалуйста, вон тот сок, манговый.

Лелька, что было сил, толкнула девочку на пол и сама упала сверху, закрыв её собственным телом. Раздался взрыв, и весь зал заволокло чёрным густым дымом. Всё повторилось, как на той остановке: звон разбитых стёкол, крики, кровь… Только ничего этого Лёлька уже не слышала… Не слышала она и Сонин крик, и то, как Рейчел рыдала, обнимая бесчувственное тело «Лёли хадаши».

Пять лет спустя в уютной одноместной палате родильного дома лежала темноволосая девушка с татуировкой на плече в виде дракона. Вплотную к её кровати была придвинута детская кроватка, и там сладко посапывала смугленькая малышка. Дверь в палату открылась, и Рейчел( конечно же это была она) приложила палец к губам.

– Т-с-с-с… Только уснула.

– Опять мы не успели на кормление, — светловолосый высокий парень присел на кресло. Соня осталась стоять у двери.

– Ты уже решила, как назовёшь девочку? – шепнула она и в тот же миг, встретив взгляд дочери, поняла, что можно было обойтись и без этого вопроса.

– Конечно, мама, – улыбнулась Рейчел. – У неё давно уже есть имя. И ангел-хранитель с русской душой по имени Лёлька.

———————————————

1 Название: игра слов: Лёля – оля. Оля хадаша (ивр.) – репатриантка

2 «Уши Амана» – гоменташен. Треугольные пирожки со сладкой начинкой, которые пекут на еврейский праздник Пурим.

3 милая ( ивр.)

4 уборка квартир, помещений (ивр.)

55 О.К. Хорошо ( ивр.)

6 искажённое от оля хадаша ( ивр.)

7 коренная израильтянка (ивр.)

Людмила ШАРГА