Одесский обозреватель » "Культура, Людмила Шарга, Новости Одессы, Статьи об Одессе » Пять взглядов из октября. Взгляд пятый: Таруса, первый снег, зимняя сказка…Одесса, живу в сейчас

Пять взглядов из октября. Взгляд пятый: Таруса, первый снег, зимняя сказка…Одесса, живу в сейчас

Взгляд четвёртый: улицы старой Калуги, после «Карнавала», вездесущий пластик зимние рамы,, граффити, Оптина Пустынь…

Пять взглядов из октября. Взгляд пятый: Таруса, первый снег, зимняя сказка…Одесса, живу в сейчас.

… Из Калуги утренней, неприветливой, сонной, румяной, морозно-первоснежной – в Тарусу, где в солнечном утре ещё невесомее кажется Никольский храм напротив автостанции.

Несколько шагов до Набережной, где тонкой тёмной свечой на приокских ветрах стоит памятник. Она – Марина…

Сходство со свечой усиливают ступеньки-волны у босых ног, как оплывающий воск…

Впрочем, вблизи, у памятника, сходство это исчезает.

Может, воображение моё сыграло со мной шутку?

Уходя, оборачиваюсь. Нет – всё-таки, сходство со свечой есть и очень сильное.

Теперь – вдоль Оки, к Камню-кенотафу – серому тарусскому доломиту.

Мимо причалов, лодок, скамеек…Маршрут знакомый многим, кто бывал в этих местах.

Памятник на пути появился летом этого года – это памятник Константину Паустовскому.

Сказать по правде, памятники я не люблю. Ставят их нынче где попало и кто попало. И кому попало…

Да и за сами памятники порой бывает стыдно.

Но эти два – Цветаевой и Паустовскому – здесь, в Тарусе, оправданы и уместны.

Как и Камень в месте, о котором она – Марина – просила.

«Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева»» («Хлыстовки», 1934)

Прикоснуться, постоять молча, отпустив взгляд на простор, открывающийся отсюда, где синь небесная стекает в тёмную, прохладную тревогу Оки, вдохнуть горьковатый осенний воздух и выдохнуть: хорошо…

И – наверх, мимо старого храма Воскресения Христова, что на Воскресенской горе.

Идти по тарусским улицам одно удовольствие – дома деревянные, окна в резных наличниках – как красны девицы в кокошниках, коты на завалинках.

В Доме Тьо, где всё давным-давно знакомо и привычно, чувствуешь себя как …дома(?)

Каждая фотография, каждая книга, каждый предмет мебели и интерьера изучены до мелочей, и тем не менее, всё волнует, как впервые.

И в зеркало туалетного столика Марины – тёмноватое, тяжёлое от неимоверного груза отражений, живущих в нём, я гляжусь с замиранием сердца – всё как в первый раз.

И – как в последний.

В третьем переулке от дома Тьо – в самом конце его, над речкой Таруской стоит дом Паустовского, теперь это дом-музей, который открылся в мае этого года.

Сразу – за воротами – сад, осенний, всё ещё яркий: цветут астры, сентябринки, калина под окнами сочится капельками-кровинками, и всё это в золотом свечении листвы выглядит таким привычным, таким естественным и живым – не музейным, что кажется, вот-вот откроется дверь и в сад выйдет Странник, обретший свой приют здесь, в Тарусе.

И дверь открывается, но не он, а мы входим в дом, где всё просто и скромно; в рабочем кабинете две огромные чёрные печки – ещё помнят, как он растапливал их… книги, – их немного, но много света и воздуха.

А в крохотных жилых комнатках та же самая простота – до аскезы.

И неповторимый, особый дух витает здесь, в доме и в саду, дух, присущий тем местам, где жил этот удивительный человек.

В Старом Крыму, в Одессе, а теперь и здесь – в Тарусе – везде, где я бывала в музеях Паустовского, возникает ощущение огромного пространства, наполненного каким-то особенным, уникальным, присущим только этим местам светом; им пронизаны дома, сады, беседки, его источает земля, по которой шёл Странник – это и есть его светлый и добрый след, который живёт в его повестях и рассказах.

Они и сегодня учат жить, идущих по Земле, и любить эту Землю.

Коты… невозможно не сказать хотя бы несколько слов о тарусских котах, они заслуживают особых строк. Как и коты калужские, коты московские, коты одесские, как и любые другие коты – эта милая пушистая братия испокон веков живёт рядом с нами, но жизнь их полна тайн, и для человека многие её аспекты, по-прежнему, «за семью печатями».

И хорошо, что так.

Одного симпатичного котейку мне удалось подозвать и даже сфотографировать. Но от предложенного пряничка он отказался с достоинством, как и подобает коту – негоже кормить хищника чем попало.

Мы возвращаемся.

Молчим – слишком много хочется осмыслить, запомнить, сохранить, – не расплескать, да и столько всего уже сказано и рассказано, что хочется просто помолчать.

Умолкаю и я.

В тёмной тишине ноябрьского утра небывалый снегопад обрушился на Калугу и пригород, и превратил посёлок в сосновом бору, где живёт моя сестра, где я жила, в зимнюю сказку.

Скорый поезд увозит меня в Одессу, из зимней сказки – в сказку осеннюю – в Одессе тепло и идёт дождь.

Смотрю в вагонное заоконье и уже не думаю о том, где я: в прошлом, настоящем, будущем…

Всё это уместилось в три октябрьские недели, смешалось, стало каким-то особым, только моим временем, которого мне теперь хватит надолго, его ни много – ни мало, в самый раз, чтобы осознать: мы живём в «сейчас».

Людмила ШАРГА / фотоколлаж автора

Взгляд четвёртый: улицы старой Калуги, после «Карнавала», вездесущий пластик зимние рамы,, граффити, Оптина Пустынь…


Рубрики: "Культура, Людмила Шарга, Новости Одессы, Статьи об Одессе · Метки: , , ,

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.